31marta

Почитать

Генри Каттнер, Кэтрин Л. Мур. «Исполнение желаний».

Конец истории

Эта история закончилась вот так. Джеймс Келвин сосредоточил все мысли на рыжеусом химике, который пообещал ему миллион долларов. Для этого просто — напросто следовало настроить свой мозг на волну мозга того учёного и поймать нужный сигнал. Недавно Келвин уже такое проделал. Однако сейчас, когда он собирался установить этот контакт в последний раз, добиться успеха было во сто крат важней, чем прежде. Он нажал на кнопку устройства, которое дал ему робот, и напряжённо задумался.

На невообразимо огромном от себя расстоянии Келвин уловил сигнал.

Он принял его.

И тот унёс его вдаль…

Рыжеусый мужчина поднял на него взгляд, ахнул и радостно улыбнулся.

— Наконец-то, вы явились! — воскликнул он. — А я и не слышал, как вы вошли. Черт побери, я ведь разыскиваю вас уже две недели.

— Скажите мне ваше имя, да побыстрее, — выпалил Келвин.

— Джордж Бейли. Кстати, а вас как зовут?

Но Келвин не ответил. Он вдруг вспомнил кое-что ещё из того, что говорил ему робот об этом устройстве, с помощью которого, нажимая на кнопку, он устанавливал раппорт.

Келвин тут же нажал на неё — и ничего не произошло.

Устройство бездействовало. Видимо, свою задачу оно выполнило, а это означало, что он обретёт наконец здоровье, славу и богатство. Робот же предупредил его, что это устройство запрограммировано на выполнение одного-единственного задания. Как только Келвин получит желаемое, оно перестанет функционировать.

И Келвин получил свой миллион долларов.

А потом жил счастливо, не ведая ни горя, ни забот…

Середина истории

Вот вам середина этой истории.

Когда он откинул холщовый занавес, какой-то предмет — кажется, небрежно повешенная верёвка — мазнул его по лицу, сбив набок очки в роговой оправе. В тот же миг ослепительный голубоватый свет ударил ему в незащищённые глаза.

Он почувствовал, что теряет ориентацию и все внутри и вне его как-то странно сместилось, но это ощущение почти сразу же прошло.

Предметы стали на свои места. Он отпустил занавес, который свободно повис, и на нём снова можно было прочесть выведенную масляной краской надпись:

«Гороскопы. Загляните в своё будущее». А сам он оказался лицом к лицу с удивительнейшим хиромантом.

Это был… О, да ведь такое невозможно!

— Вы — Джеймс Келвин, — ровным голосом отчеканил робот.

— Вы репортёр. Вам тридцать лет, вы холосты, а в Лос-Анджелес приехали сегодня из Чикаго, следуя совету своего врача. Правильно?

Изумлённый Келвин чертыхнулся, поправил на переносице очки и попытался вспомнить некогда написанное им expose{[1]} о шарлатанах. Есть же какой-то простой способ, которым они пользуются, творя подобные «чудеса».

Робот бесстрастно взирал на него своими фасеточными глазами.

— Прочтя ваши мысли, — педантично продолжал он, — я понял, что год сейчас 1949— й. Мне придётся несколько изменить свои планы. Дело в том, что в мои намерения входило прибыть в год 1970-й. Я попрошу вас помочь мне.

Келвин сунул руки в карманы и осклабился.

— Разумеется, деньгами, так? — сказал он. — На минуту вам удалось задурить мне голову. Кстати, как вы это проделываете?

— Я не машина и не оптический обман, — заверил его робот.

— Я живой организм, созданный искусственным путём в далёком будущем вашей цивилизации.

— А я не такой уж лопух, как вам кажется, — любезно заметил Келвин. — Я зашёл сюда, чтобы…

— Вы потеряли квитанцию на свой багаж, — сказал робот.

— А пока размышляли над тем, как быть дальше, немного приложились к спиртному и ровно… ровно в восемь тридцать пять вечера сели в автобус, направлявшийся в Уилшайр.

— Чтение мыслей оставьте при себе, — сказал Келвин. — И не пытайтесь убедить меня в том, что свой притон с этакой вывеской вы содержите с незапамятных времён. За вас давно уже взялись фараоны. Если, конечно, вы настоящий робот.

Ха, ха!

— Этот притон, — сказал робот, — я содержу примерно минут пять. Мой предшественник в бессознательном состоянии лежит в углу, вон за тем шкафом. Ваш приход сюда — случайное совпадение.

Он на миг умолк, и у Келвина создалось странное впечатление, будто робот вглядывается в него, словно желая убедиться, удачно ли он пока справляется с изложением своей истории.

— Я тоже появился здесь совершенно случайно, — продолжал робот. — По ряду причин теперь требуется внести кое-какие изменения в мою аппаратуру. Придётся заменить некоторые детали. А для этого, как я понял, прочтя ваши мысли, мне необходимо приноровиться к вашей весьма необычной экономической системе, основанной на товарообмене. Словом, мне нужны так называемые монеты либо свидетельство о наличии у меня золота или серебра. Вот почему я на время стал хиромантом.

— Как же, как же, — сказал Келвин. — А почему бы вам попросту не заняться грабежом? Если вы робот, совершить ограбление века для вас, что раз плюнуть: крутанёте какой-нибудь там диск — и дело в шляпе.

— Это привлекло бы ко мне внимание, а для меня превыше всего полная секретность. Честно вам признаюсь, я… — робот порылся в мозгу Келвина, отыскивая нужное выражение, и закончил фразу: — Я в бегах. В мою эпоху наложен строгий запрет на перемещения во времени; даже случайность не служит оправданием. Такие перемещения осуществляют только по особому заданию правительства.

«А ведь он загибает», — подумал Келвин, но так и не сумел определить, какая именно неувязка навела его на эту мысль.

Прищурившись, он вгляделся в робота, вид которого отнюдь не развеял его сомнений.

— Какие вам нужны доказательства? — спросило стоявшее перед ним существо. — Ведь стоило вам войти, и я сразу прочёл ваши мысли, не правда ли? Вы не могли не почувствовать, что на секунду утратили память, когда я изъял из вашего мозга всю информацию, а потом тут же вернул её на место.

— Так вот что тогда произошло, — промолвил Келвин. Он осторожно сделал шаг назад: — Пожалуй, мне пора.

— Погодите! — скомандовал робот. — Я вижу, вы теряете ко мне доверие. Вы явно сожалеете, что посоветовали мне заняться грабежом. Боитесь, что я претворю эту идею в жизнь. Позвольте вас разубедить. Мне действительно ничего не стоит отнять у вас ваши деньги, а потом, чтобы замести следы, вас убить. Но мне запрещено убивать людей. Остаётся одно — приспособиться к вашей системе товарообмена. Исходя из этого, я могу предложить вам что-нибудь достаточно ценное в обмен на небольшое количество золота. Дайте подумать. — Взгляд фасеточных глаз обежал палатку, на миг впился в Келвина. — К примеру возьмём гороскоп. Считается, что он человеку обеспечивает человеку здоровье, славу и богатство.

Однако я не астролог, и в моем распоряжении всего лишь разумный научно обоснованный метод, с помощью которого вы могли бы достичь тех же результатов.

— Угу, — скептическим тоном произнёс Келвин. — И сколько вы с меня сдерёте? Между прочим, почему бы вам самому не воспользоваться этим методом?

— Я стремлюсь к иной цели, — туманно ответил робот. — Вот, возьмите.

Раздался щелчок. На груди робота откинулась створка. Из скрывавшейся за ней ниши он извлёк небольшую плоскую коробочку и вручил её Келвину, и, когда этот кусок холодного металла оказался у него на ладони, он машинально сомкнул пальцы.

— Осторожнее! Не нажимайте на кнопку, пока…

Но Келвин нажал…

И вдруг словно бы оказался за рулём некоей воображаемой машины, которая вышла из-под контроля, и кто-то чужой расположился у него в голове. Локомотив— шизофреник, окончательно свихнувшись, неудержимо нёсся по рельсам, а рука Келвина, вцепившись в дроссель, ни на секунду не могла умерить скорость этого взбесившегося механизма. И штурвал его мозга сломался.

За него уже думал кто-то другой!

Существо не человеческое в полном смысле слова.

Вероятно, не совсем здоровое психически, если исходить из представлений Келвина о норме. Но более чем в здравом уме по его собственным стандартам. Достаточно высокоразвитое интеллектуально, чтобы ещё в детстве понять и усвоить самые сложные принципы неевклидовой геометрии.

Из взаимодействия ощущений в мозгу Келвина синтезировался своего рода язык, причём язык усовершенствованный. Одна его часть была рассчитана на слуховое восприятие, другая состояла из образов, и ещё в него входили запахи, вкусовые и осязательные ощущения — порой знакомые, а иногда с совершенно чуждым оттенком. И в языке этом царил хаос.

Вот, например…

«В этом сезоне развелось слишком много Больших Ящериц… однако у ручных треварсов такие же глаза вовсе не на Каллисто… скоро отпуск.. лучше галактический… солнечная система стимулирует клаустрофобию… скоростну завтра, если квадратный корник и воскользящая тройка…»

Но то был всею лишь словесный символизм. При субъективном восприятии этот язык был намного сложней и внушал ужас. К счастью, пальцы Келвина, повинуясь рефлексу, почти мгновенно отпустили кнопку, а сам он вновь оказался в палатке. Его била мелкая дрожь.

Теперь он перепугался не на шутку.

Робот произнёс.

— Вам не следовало устанавливать раппорт, пока я вас не проинструктирую. Теперь вам грозит опасность. Постойте-ка.

— Его глаза изменили цвет. — Да… точно… Это Тарн.

Берегитесь Тарна.

— Я не желаю с этим связываться, — быстро сказал Келвин.

— Возьмите свою коробочку назад.

— Тогда ничто не защитит вас от Тарна. Оставьте это устройство себе. Оно, как я обещал, обеспечит вам здоровье, славу и богатство с большей гарантией, чем… какой-нибудь там гороскоп.

— Нет уж, благодарю. Не знаю, как вам удалось проделать такой фокус, — может, с помощью инфразвука… но я не…

— Не спешите, — сказал робот. — Нажав на эту кнопку, вы мгновенно проникли в сознание одного человека, который живёт в очень далёком будущем, и возникла межвременная связь. Эту связь вы можете восстановить в любое время, стоит только нажать на кнопку.

— Избави бог, — произнёс Келвин, все ещё слегка потея.

— Вы только подумайте, какие это сулит возможности…

Попробуйте представить, что какой-нибудь троглодит из далёкого прошлого получил бы доступ к вашему сознанию. Да он смог бы удовлетворить все свои желания.

У Келвина почему-то возникло убеждение, что очень важно выдвинуть против доводов робота какое-нибудь логически обоснованное опровержение. Подобно Святому Антонию — или то был Лютер? — словом, подобно тому из них, что ввязался в спор с дьяволом, Келвин, преодолевая головокружение, попытался собрать разбегающиеся мысли.

Голова у него разболелась пуще прежнего, и он заподозрил, что перебрал спиртного. И только промямлил:

— А как смог бы троглодит понять мои мысли? Ведь без соответствующей подготовки и моего образования ему не удалось бы использовать полученную информацию в своих интересах.

— Вам в голову когда-нибудь вдруг приходили идеи, явно лишённые всякой логики? Словно кто-то извне заставляет вас думать о каких-то неведомых вещах, что-то вычислять, решать чуждые вам проблемы? Так вот, тот человек из будущего, на котором сфокусировано моё устройство, — он не знает, что между ним и вами, Келвин, теперь установлена связь. Но он очень чувствителен и живо реагирует, если его к чему-нибудь принуждают. Вам нужно только мысленно сосредоточиться на той или иной проблеме, а затем нажать на кнопку. И тот человек решит вашу проблему, каким бы нелогичным ни было это решение, с его точки зрения. А вы тем временем прочтёте его мысли. Вы сами потом разберётесь, как пользоваться этим устройством. Возможности его не безграничны — это вы тоже поймёте. Но оно обеспечит вам здоровье, богатство и славу.

— Если б ваше устройство работало так на самом деле, оно б обеспечило мне все что угодно, я стал бы всемогущим.

Поэтому-то я отказываюсь его купить!

— Я же сказал, что его возможности ограниченны. Как только вы успешно достигнете цели — обретёте здоровье, славу и богатство, оно перестанет функционировать. Но до того, как это произойдёт, вы сможете пользоваться им для решения всех своих проблем, потихоньку выуживая нужную информацию из сознания человека будущего с более высоким интеллектом. Но учтите, что крайне важно сосредоточить свои мысли на той или иной проблеме перед тем, как вы нажмёте на кнопку. Иначе за вами увяжется кое-кто почище Тарна.

— Тарна? А кто…

— Мне думается, это… это андроид, — произнёс робот, устремив взгляд в пространство. — Человеческое существо, созданное искусственным путём… Однако пора заняться моей собственной проблемой. Мне нужно небольшое количество золота.

— Так вот где собака зарыта, — проговорил Келвин, почувствовав странное облегчение. — Нет у меня никакого золота.

— А ваши часы?

Келвин резким движением поднял руку, из-под рукава пиджака показались часы.

— Ну нет. Эти часы стоят очень дорого.

— Мне нужна только позолота, — сказал робот и стрельнул из глаза бурого цвета лучом. — Благодарю вас.

Металлический корпус часов стал тускло-серым.

— Эй, вы! — вскричал Келвин.

— Если вы воспользуетесь этим устройством, предназначенным для установления контакта с человеком из будущего, вам обеспечены здоровье, слава и деньги, — быстро произнёс робот — Вы будете счастливы, насколько может быть счастлив человек этой эпохи. С помощью моего устройства вы решите все свои проблемы… включая ваши отношения с Тарном. Минуточку.

Существо попятилось и исчезло за висевшим в палатке азиатским ковром, которому никогда не пришлось побывать восточнее Пеории{[2]}.

Стало тихо.

Келвин перевёл взгляд со своих облинявших часов на загадочный плоский предмет, лежавший у него на ладони.

Размером он был примерно в четыре квадратных дюйма (два на два) и не толще изящной дамской сумочки, а на одной из его боковых сторон находилось углубление с утопленной в нём кнопкой.

Он опустил этот предмет в карман и, сделав два шага вперёд, заглянул за псевдоазиатский ковёр, но ничего не обнаружил, кроме пустого пространства и хлопающих на ветру краёв разреза в холщовой стенке палатки. Судя по всему, робот улизнул. Келвин выглянул через прорезь. Снаружи на ярко освещённой пристани Приморского парка шумела толпа гуляющих, а за пристанью, вся в серебристых искорках, колыхалась чёрная поверхность Тихого океана, простираясь вдаль, где за невидимым сейчас изгибом прибрежных скал мерцали огоньки Малибу.

Келвин вернулся на середину палатки и огляделся. За украшенным резьбой шкафом, на который ему несколько минут назад указал робот, спал крепким сном какой-то толстяк в костюме свами{[3]}.

Он был мертвецки пьян.

Не зная, чем ещё заняться, Келвин снова чертыхнулся. Но вдруг обнаружил, что думает о ком-то по имени Тарн, который был андроидом.

Хиромантия… перемещение во времени… межвременная связь… Нет, этого быть не может! Защитное неверие словно одело его сознание в непроницаемую броню. Такого робота, с которым он только что разговаривал, создать невозможно.

Уж это Келвин знал точно. Это не прошло бы мимо его ушей. Он же репортёр, верно?

Разумеется.

Затосковав по шуму и людской суете, он отправился в тир и сбил несколько уток.

Плоская коробочка жгла ему карман. Матово-серый металлический корпус его часов жёг память. Воспоминание о том, как ему сперва опустошили мозг, а затем изъятую информацию вернули на место, огнём пылало в сознании.

Вскоре выпитое в баре виски обожгло ему желудок.

Он покинул Чикаго из-за назойливого рецидивирующего синусита. Самого что ни на есть обыкновенного синусита. А вовсе не потому, что страдал галлюцинаторной шизофренией, не под влиянием исходящих из стен голосов, которые его за что-то укоряли. Не потому, что ему мерещились летучие мыши и роботы. То существо не было роботом. У всего этого есть какое-то наипростейшее объяснение. О, несомненно.

Здоровье, слава и богатство. И если…

«ТАРН»!

Эта мысль молнией пронзила его мозг.

А за ней сразу же последовала другая: «Я схожу с ума!»

Ему в уши забормотал чей-то голос, настойчиво повторяя одно лишь слово: «Тарн… Тарн… Тарн… Тарн…»

Но голос рассудка полностью заглушил это бормотание.

Келвин тихой скороговоркой произнёс:

— Я — Джеймс Келвин. Я репортёр, пишу статьи на оригинальные темы, собираю и обрабатываю информацию. Мне тридцать лет, я не женат. Сегодня я приехал в Лос-Анджелес и потерял квитанцию на свой багаж. Я… я собираюсь ещё немного выпить чего покрепче и потом снять номер в каком-нибудь отеле. Как бы там ни было, а здешний климат, кажется, уже немного подлечил мой синусит.

«ТАРН», — приглушённой барабанной дробью прозвучало почти за порогом его сознания. «ТАРН, ТАРН».

«Тарн».

Он заказал ещё выпивку и полез в карман за мелочью. Его рука коснулась металлической коробочки. И он тут же почувствовал, как что-то слегка сдавило ему плечо.

Он инстинктивно оглянулся.

Его плечо сжимала семипалая паукообразная рука… без единого волоска и без ногтей… белая и гладкая, как слоновая кость.

Единственной, но всепоглощающей потребностью Келвина стало страстное желание до предела увеличить расстояние между собой и обладателем этой омерзительной руки.

Но как это сделать?

Он смутно сознавал, что стискивает пальцами лежащую у него в кармане плоскую коробочку, как будто бы в ней — его единственное спасение. А в мозгу билась лишь одна мысль:

«Я должен отсюда бежать». И он нажал на кнопку.

Чудовищные, невыносимо чуждые мысли того существа из будущего, бешено закрутив его, вовлекли в своё течение. Не прошло и секунды, как могучий отточенный ум блестящего эрудита из невообразимо далёкого будущего столь необычным способом был принуждён решить эту внезапно возникшую у него в мозгу проблему.

Келвин получил сведения сразу о трех способах транспортировки. От двух, как неприемлемых, он отказался: авиамотокресло человечеству, видимо, ещё только предстояло изобрести, а квирление, для которого требовался сенсорный шлем с антенной, вообще оказалось выше его понимания. Но третий способ…

Суть его уже начала стираться из памяти. А та рука продолжала сжимать ему плечо. Келвин мысленно ухватился за полученную информацию, которая грозила бесследно исчезнуть, и отчаянным усилием воли заставил своё сознание и тело двинуться по тому неправдоподобному пути, который подсказало ему воображение человека из будущего.

И он, обдуваемый холодным ветром, очутился на улице, по-прежнему в сидячей позе, а между его спиной и тротуаром была пустота.

Он шлёпнулся на землю.

Прохожие на углу Голливудского бульвара и Кауэнги не очень удивились, узрев сидевшего на краю тротуара смуглого худощавого мужчину. Из всех только одна женщина заметила, каким образом здесь появился Келвин, да и то полностью осознала это, когда уже была далеко.

Она сразу же поспешила домой.

С хохотом, в котором звучали истерические нотки, Келвин поднялся на ноги.

— Телепортация, — проговорил он. — И как мне удалось это проделать? Забыл… Трудновато вспомнить, когда все позади, верно? Придётся снова таскать с собой записную книжку. — И чуть погодя: — А как же Тарн?

Он в страхе огляделся. Уверенность в том, что ему нечего бояться, он обрёл лишь по истечении получаса, за которые больше не произошло ни одного чуда. Келвин, бдительно ко всему присматриваясь, прошёлся по бульвару. Тарна нигде не было.

Он случайно сунул руку в карман и коснулся холодного металла коробочки. Здоровье, слава и богатство. Так он мог бы…

Но он не нажал на кнопку. Слишком уж свежо было воспоминание о потрясшем его и таком чуждом человеческому естеству ощущении полной дезориентации. Иная плоскость мышления, колоссальный объём знаний и навыки существа из далёкого будущего действовали подавляюще. Он как-нибудь снова прибегнет к помощи этой коробочки — о да, непременно.

Но незачем спешить. Сперва нужно продумать кое— какие стороны этого вопроса.

От его скептицизма не осталось и следа.

Тарн появился на следующий вечер. Репортёр так и не нашёл квитанций на свой багаж, и ему пришлось удовольствоваться двумя сотнями долларов, которые оказались в его бумажнике. Заплатив вперёд, он снял номер в средней руки отеле и принялся обдумывать, как выкачать побольше пользы из этой скважины в будущее. Он принял разумное решение вести свой обычный образ жизни, пока не подвернётся что— нибудь, заслуживающее внимания. В любом случае ему не мешает наладить связь с прессой. Он копнул «Таймс», «Икземинер», «Ньюс» и ряд других периодических изданий. Но дела такого рода требуют времени — репортёры быстро добиваются успеха только в кинофильмах.

В тот вечер, когда его посетил незваный гость, Келвин находился у себя в номере.

И разумеется, этим гостем был Тарн.

На нем был огромный белый тюрбан, примерно вдвое больше его головы. У него были щегольские чёрные усы с опущенными вниз концами, как у китайского мандарина или сома. И он в упор глядел на Келвина из зеркала в ванной комнате.

Келвин колебался, нужно ли ему побриться перед тем, как выйти куда-нибудь пообедать. Он в раздумье потирал подбородок, когда перед ним возник Тарн, и факт его появления дошёл до сознания Келвина со значительным опозданием, потому что ему вначале показалось, что это у него самого вдруг непонятным образом выросли длинные усы.

Он потрогал кожу над верхней губой. Никакой растительности.

Но чёрные волоски в зеркальце затрепетали, когда Тарн приблизил лицо к поверхности стекла.

Это настолько потрясло Келвина, что у него из головы вылетели все мысли. Он быстро попятился и упёрся ногами в край ванны, что мгновенно отвлекло его и вернуло способность мыслить — к счастью для его психики. Когда он снова посмотрел в сторону зеркала, висевшего над раковиной умывальника, он увидел в нём только отражение своего испуганного лица. Однако через две-три секунды вокруг его головы начало проявляться облачко белого тюрбана и штрихами наметились усы китайского мандарина.

Келвин прикрыл рукой глаза и быстро отвернулся. Секунд через пятнадцать он немного раздвинул пальцы, чтобы сквозь щёлку украдкой взглянуть на зеркало. Ладонь он с силой прижал к верхней губе в отчаянной надежде воспрепятствовать этим внезапному росту усов. Некто, тоже украдкой посматривавший на него из зеркала, вроде бы походил на него.

Во всяком случае, тот, другой, был без тюрбана и в таких же, как у него, очках. Келвин отважился на миг убрать с лица руку, но тут же шлепком вернул её на место — и как раз вовремя, — чтобы помешать физиономии Тарна вновь возникнуть в зеркале.

По-прежнему прикрывая лицо, он нетвёрдой походкой прошёл в спальню и вынул из кармана пиджака плоскую коробочку. Но он не нажал на кнопку, ибо вновь возникла бы связь между мозговыми клетками двух человек из разных эпох с несовместимым образом мышления. Он понял, что внутренне противится этому. Мысль о проникновении в столь чуждое ему сознание почему-то пугала его больше, чем то, что с ним сейчас происходило.

Он стоял перед письменным столом, а из зеркала в щель между отражёнными в нём пальцами на него смотрел один глаз.

У глаза, глядящего сквозь поблёскивающее стекло очков, было безумное выражение, но Келвину показалось, что всё-таки это его глаз. В порядке эксперимента он убрал с лица руку…

Зеркало над столом показало Тарна почти во весь рост.

Келвин предпочёл бы обойтись без этого. На ногах у Тарна были высокие, до колен, белые сапожки из какого-то блестящего пластика, а между ними и тюрбаном одежда отсутствовала, если не считать клочка такого же блестящего пластика в виде набедренной повязки. Тарн был очень худ, но, видно, шустрый малый. Достаточно шустрый, чтобы запросто выпрыгнуть из зеркала в номер отеля. Кожа у него была белее тюрбана, на каждой руке — по семь пальцев. Все сходилось.

Келвин стремительно отвернулся, но Тарн был находчив.

Поверхности тёмного оконного стекла вполне хватило, чтобы отразить тощую фигуру в набедренной повязке. Оказалось, что ступни у Тарна босые и их строение ещё дальше от нормы, чем его руки. А с полированного медного основания лампы на Келвина смотрело маленькое искажённое отражение лица, отнюдь не его собственного.

«Чудненько, — с горечью подумал он. — Куда ни сунешься, а он уж тут как тут. Чего хорошего ждать от этого устройства, если Тарн собирается посещать меня ежедневно?

Впрочем, может, я просто-напросто свихнулся. Надеюсь, что так оно и есть».

Возникла острая необходимость что-то предпринять, иначе Келвину было уготовано прожить жизнь с закрытым руками лицом. Но самое ужасное — он не мог отделаться от ощущения, будто облик Тарна ему знаком. Келвин отверг не меньше дюжины предположений, начиная с перевоплощения и кончая феноменом deja vu{[4]}, однако…

Он незаметно посмотрел в просвет между руками — и вовремя: Тарн поднял какой-то предмет цилиндрической формы и навёл на него, точно это был револьвер. Этот жест Тарна заставил Келвина принять решение. Он должен что-то сделать, да побыстрее. И, сосредоточившись на мысли: «Я хочу выбраться из этого помещения», он нажал на кнопку плоской коробочки.

Начисто забытый им метод телепортации мгновенно прояснился в его сознании до малейших подробностей. Однако другие особенности того чужеродного мышления он воспринял сейчас более спокойно. Например, запахи — ведь тот, из будущего, думал — они как бы дополняли… словами не выразишь, что именно… некое поразительное звуко-зрительное мышление, которое вызвало у Келвина сильное головокружение. Но оно не помешало ему узнать, что кто-то по имени Три Миллиона Девяносто Совершенств написал свой новый плоскостник. И ещё было ощущение, будто он лижет двадцатичетырехдолларовую марку и наклеивает её на почтовую открытку.

Но что самое важное — человек из будущего был (или будет?) вынужден подумать о методе телепортации, и, как только Келвин вернулся в своё время и стал мыслить самостоятельно, он тут же им воспользовался…

Он падал.

Ледяная вода встретила его враждебно. Каким-то чудом он не выпустил из пальцев плоской коробочки. Перед его глазами в ночном небе закружились звезды, сливаясь с серебристым отблеском лунного света на фосфоресцирующей поверхности моря. А морская вода жгучей струёй хлынула в ноздри.

Келвин не умел плавать.

Когда он, пытаясь крикнуть и вместо этого пуская пузыри, в последний раз пошёл ко дну, он буквально ухватился за соломинку: его палец снова нажал на кнопку.

Пузырьки воздуха плыли вверх мимо его лица. Келвин их не видел, только ощущал. И со всех сторон его окружала эта алчная, страшная масса холодной солёной воды…

Но он уже познал некий метод и понял механизм его действия. Мысли его заработали в том направлении, которое указал человек из будущего. Его мозг испустил какое— то излучение — для его определения более всего подошло бы слово «радиация», — и оно удивительным образом воздействовало на его лёгочную ткань. Кровяные клетки приспособились к окружающей среде…

Он дышал водой — она больше не душила его.

Но Келвин знал также, что эта вызванная чрезвычайными обстоятельствами адаптация продлится недолго. Оставалось одно — снова прибегнуть к телепортации. Теперь-то он должен вспомнить, как это делается. Ведь, удирая от Тарна, он воспользовался этим методом всего несколько минут назад.

Но он не вспомнил. Информация бесследно исчезла из его памяти. Единственный выход — снова нажать на кнопку, и Келвин крайне неохотно подчинился этой необходимости.

Промокший до нитки, он стоял на какой-то незнакомой улице. И хотя он не знал этой улицы, по всей видимости, она была на его планете и время соответствовало тому, в котором он жил. К счастью, судя по всему, телепортация имела свои границы. Дул холодный ветер. Келвин стоял в быстро увеличивающейся вокруг его ног луже. Он огляделся по сторонам.

Тут он увидел на улице вывеску, приглашавшую посетить турецкие бани, и пошлёпал в том направлении. Размышлял он в основном на отвлечённые темы…

Выходит, его занесло в Нью-Орлеан. Надо же! И, не теряя времени, он здорово надрался в этом Нью-Орлеане. Его мысли разбегались кругами, а виски действовало, как универсальный бальзам, как идеальный тормоз. Необходимо подчинить их своей власти. Ведь он обладает почти сверхъестественным могуществом и хочет получить от этого реальную пользу, пока ему вновь не помешает какое-нибудь неожиданное событие.

Тарн…

Келвин сидел в номере отеля и потягивал виски. Надо бы под собраться с мыслями!

Он чихнул.

Беда в том, конечно, что очень уж мало общего между его мышлением и мышлением того человека из будущего. Да и на связь с ним он выходил только тогда, когда его припирало к стенке. А это всё равно, что получать доступ к рукописям Александрийской библиотеки на пять секунд в день. За пять секунд и начать-то перевод не успеешь.

Здоровье, слава и богатство. Он снова чихнул. Робот все наврал. Его здоровье явно ухудшилось. Кстати, а что такое этот робот? Откуда он взялся? Если принять на веру его слова, он вроде как свалился в эту эпоху из будущего, но ведь роботы отъявленные лгуны. Ох, подсобраться бы с мыслями.

Видно, будущее населено существами немногим симпатичнее героев фильмов о Франкенштейне {[5]}. Всякими там андроидами, роботами и так называемыми людьми, которые мыслят настолько по-иному, что оторопь берет… Апчхи! Ещё добрый глоток виски.

Робот сказал, что коробочка перестанет функционировать, когда Келвин обретёт здоровье, славу и богатство. А что, если после того, как он успешно достигнет столь завидной цели и обнаружит что кнопка бездействует, вновь объявится Тарн? Нет, лучше не думать. Надо ещё выпить.

В трезвом состоянии немыслимо решить вопрос, столь же безумный, как бред при белой горячке, хотя Келвин и понимал, что научные открытия, с которыми он столкнулся вполне можно сделать. Но не сегодня и не в этом веке. Апчхи!

Вся штука в том, чтобы суметь правильно сформулировать вопрос и использовать для его решения коробочку в такое время, когда ты не тонешь в морской пучине и тебе не угрожает усатый андроид с семипалыми руками и зловещим, похожим на жезл, оружием. Итак, продумаем вопрос.

Но до чего отвратительное мышление у того человека из будущего.

И тут Келвин в каком-то алкогольном просветлении вдруг осознал, как глубоко он погрузился в этот едва просматривающийся затенённый мир будущего.

Он не мог представить себе его модель полностью, но почему-то воспринимал этот мир эмоционально. Неведомо откуда, но он знал, что то был мир правильный, куда лучше нынешнего, в котором он жил. Если б он стал этим незнакомцем из будущего и оказался в том времени, все бы наладилось.

«Смиряться должно пред судьбы веленьем», — скривив рот, подумал он. «А, да ладно». Он встряхнул бутылку. Сколько же он принял? Чувствовал он себя превосходно.

Надо бы подсобраться с мыслями.

Уличные огни за окном то вспыхивали, то гасли. Неоновые сполохи разрисовали ночную тьму какими-то колдовскими письменами. Келвину это показалось чем-то чуждым, непривычным, как, впрочем, и его собственное тело. Он было захохотал, но чихнул и поперхнулся.

«Мне нужны только здоровье, слава и богатство, — подумал он. — Тогда я угомонюсь и заживу счастливо, не зная ни горя, ни забот. И мне больше не понадобится эта волшебная коробочка. Ведь все мои желания исполнятся».

Повинуясь внезапному порыву, он вынул из кармана коробочку и внимательно её осмотрел. Попытался открыть её, но безуспешно. Его палец в нерешительности повис над кнопкой.

«Сумею ли я…» — подумал он, и палец опустился на полдюйма…

Сейчас, когда он был пьян, все уже не казалось ему таким чужим и странным.

Того человека из будущего звали Куарра Ви. Удивительно, что он не узнал этого раньше, хотя часто ли человек вспоминает своё имя?

Куарра Ви играл в какую-то игру, чем-то напоминающую шахматы, но его противник находился в некотором отдалении — на одной из планет Сириуса. Все фигуры на доске были иной, незнакомой формы. Келвин, подключившись, слушал, как в мозгу Куарра Ви молниеносно сменяли друг друга головокружительные просранственно— временные гамбиты. Но тут в его мысли ворвалась проблема Келвина и, подобно удару, вынудила его.

Получилась некоторая путаница. На самом-то деле проблем было две. Как вылечиться от простуды, в частности от насморка. И как стать здоровым, богатым и прославиться в почти доисторическую — с точки зрения Куарра Ви — эпоху.

Но для Куарра Ви такая проблема — сущий пустяк. Он с ходу решил её и продолжил игру с сирианином.

А Келвин снова оказался в номере отеля в Нью-Орлеане.

Не будь он пьян, он бы на такое не решился. Подсказанный ему метод заключался в настройке его мозга на мозговые волны другого человека, живущего в том же двадцатом веке, что и он сам, причём мозг этого человека должен был испускать волны определённой, нужной ему длины.

Она зависела от множества разнообразных факторов, как-то: от профессиональной квалификации, умения использовать благоприятные обстоятельства, взгляда на окружающее, эрудиции, богатства воображения, честности; но в конце концов Келвин нашёл то, что ему было нужно.

После некоторого колебания он выбрал один мозг из трех — все три по сумме показателей почти полностью отвечали требованиям. Но сумма показателей одного была чуть больше — на три тысячных доли единицы.

Келвину удалось настроить свой мозг на волну этого выбранного им мозга, поймать нужный сигнал, ухватиться за него, и методом телепортации он перенёсся через всю Америку в прекрасно оборудованную лабораторию, где, читая книгу, сидел неизвестный ему мужчина.

Он был лыс, на лице его топорщились жёсткие рыжие усы.

При появлении Келвина он раздражённо вскинул голову.

— Эй! — воскликнул он. — Как вы сюда попали?

— Спросите у Куарра Ви, — ответил Келвин.

— У кого???

Незнакомец отложил книгу в сторону.

Келвин призвал на помощь свою память. Оказалось, что недавно полученная информация уже частично стёрлась. Он на миг ещё раз воспользовался коробочкой и восстановил её.

Сейчас контакт с будущим был не столь неприятен, как прежде.

Он уже начал немного понимать мир Куарра Ви. И этот мир ему нравился. Впрочем, он полагал, что забудет и это.

— Усовершенствование белковых аналогов Вудворда, — сказал он рыжеусому. — С помощью простого синтеза.

— Кто вы такой, черт бы вас побрал?

— Зовите меня просто Джим, — ответил Келвин. — А теперь заткнитесь и слушайте. — И начал объяснять, словно имел дело с малолетним тупицей. (Перед ним был один из самых именитых химиков Америки.) — Белки состоят из аминокислот.

А их — тридцать три вида…

— Нет, меньше.

— Тридцать три. Заткнитесь. Из аминокислот можно создать множество комбинаций. Таким образом, мы получаем почти бесконечное число разнообразных белковых соединений.

А все живое является той или иной формой этих соединений.

Полный синтез белка предполагает создание цепи из взаимосвязанных аминокислот, достаточно длинной, чтобы её можно было признать молекулой белка. В этом-то вся трудность.

Рыжеусый явно заинтересовался.

— Фишер получил такую цепочку из восемнадцати аминокислот, — мигнув, произнёс он. — Абдергальден — из девятнадцати, а Вудворд, как известно, создал цепи длиной в десять тысяч единиц. Но что касается контрольных тестов…

— Полная молекула белка состоит из последовательного набора аминокислот. Но если подвергнуть тестированию лишь один или два отрезка цепи аналога, нельзя поручиться за остальные. Минуточку, — Келвин снова прибегнул к помощи коробочки. — Ага, ясно. Итак, из синтезированного белка можно изготовить почти все. Шёлк, шерсть, волосы, но что самое главное… — он чихнул, — лекарство от насморка.

— Послушайте… — начал было рыжеусый.

— Некоторые вирусы помимо прочего содержат цепи аминокислот, верно? Так измените их структуру. Сделайте их безвредными. А заодно займитесь бактериями. И синтезируйте все антибиотики.

— О, если б я мог. Однако, мистер, э…

— Зовите меня просто Джим.

— Хорошо. Однако все это не ново.

— Хватайте карандаш, — сказал Келвин. — Отныне это будет научно обосновано и обретёт реальность. Метод синтеза и экспериментальной проверки заключается в следующем…

И он подробно и чётко объяснил, в чём именно. Ему только дважды понадобилось посредством той коробочки связаться с Куарра Ви. А когда он кончил, рыжеусый отложил в сторону карандаш и изумлённо уставился на него.

— Невероятно, — проговорил он. — Если из этого что-нибудь получится…

— Мне нужно стать здоровым, богатым и прославиться, — упрямо заявил Келвин. — Значит, получится.

— Да, но… дорогой мой…

Однако Келвин настоял на своём.

К счастью для него, краткое обследование сознания рыжеусого выявило у того честность и умение пользоваться благоприятными обстоятельствами, так что в конце концов химик согласился подписать документ о совместном сотрудничестве с Келвином. С коммерческой точки зрения новый метод синтеза белковых соединений сулил безграничные возможности. Фирмы «Дюпон» или «Дженерал моторс» будут счастливы купить патент на это открытие.

— Мне нужно много денег. Целое состояние.

— Вы заработаете на этом миллион долларов, — ровным голосом сказал ему рыжеусый.

— В таком случае я желаю получить расписку. Черным по белому. Если только вы не отдадите мне мой миллион долларов прямо сейчас.

Нахмурившись, химик отрицательно покачал головой.

— Это невозможно. Мне ведь следует сперва провести ряд экспериментов, все проверить, потом начать переговоры с фирмами… но вы не беспокойтесь. Ваше открытие безусловно стоит миллион. Вдобавок вы прославитесь.

— И стану здоровым?

— Через некоторое время исчезнут все болезни, — спокойно объяснил ему химик. — Вот в чём истинное чудо.

— Пишите расписку, — потребовал Келвин, повысив голос.

— Ладно. Официальный документ о нашем сотрудничестве можно будет оформить завтра А пока сойдёт и это. Я понимаю, что на самом-то деле честь этого открытия принадлежит вам.

— Расписка должна быть написана чернилами. Карандаш не годится.

— Тогда вам придётся с минуту подождать, — сказал рыжеусый и отправился на поиски чернил.

Келвин, сияя от радости, окинул взглядом лабораторию.

Тарн материализовался от него в трех футах.

В руке Тарн держал своё жезлоподобное оружие. Он поднял его…

Келвин тут же схватился за коробочку. Он показал Тарну нос и телепортировался на значительное расстояние.

Он мгновенно очутился неведомо где, на каком-то кукурузном поле, но зерно, не прошедшее соответствующей обработки, не представляло для него никакого интереса. Он сделал ещё одну попытку. Теперь его занесло в Сиэтл.

С этого начался незабываемый двухнедельный период — запои вперемежку с бегством от охотившегося на нею Тарна.

Его одолели безрадостные мысли.

Он был в состоянии ужасного похмелья, а в кармане — неоплаченный счёт за номер в отеле и десять центов. Две недели непрерывных усилии обогнать Тарна с помощью телепортации на один прыжок в пространстве истощили его нервную систему.

Келвин застонал и тоскливо заморгал глазами. Он снял очки, протёр их, но легче ему не стало.

Ну и болван.

Ведь он даже не знал имени того химика!

Здоровье, богатство и слава ждали его буквально за углом, но за каким? Быть может, в один прекрасный день, когда в прессе появится сообщение об открытии нового метода синтеза белка, он это узнает, но сколько времени ему придётся ждать?

А пока это произойдёт, как быть с Тарном?

Да и сам химик тоже не может его разыскать. Он знает только, что Келвина якобы зовут Джим. Тогда эта выдумка показалась ему удачной, а теперь…

Келвин вытащил из кармана ту самую коробочку — устройство для связи с будущим — и уставился на неё покрасневшими глазами. Куарра Ви, да? Пожалуй, сейчас он испытывал к этому Куарра Ви тёплые чувства. Но вот беда — через полчаса после сеанса связи, а то и раньше он, как правило, забывал всю полученную им информацию.

На этот раз он нажал на кнопку почти в тот же миг, как Тарн принял телесное обличье и возник в нескольких от него футах.

Снова телепортация.

Теперь он очутился в какой-то пустыне. Пейзаж оживляли только кактусы и кусты юкки.

Вдали отливала багрянцем горная цепь.

Но зато не было Тарна.

Келвина начала мучить жажда. А вдруг коробочка уже не функционирует? Нет, так больше продолжаться не может.

Некая идея, которая уже с неделю вызревала в его сознании, наконец оформилась, и он принял решение, настолько простое, что ему захотелось выдрать себя за промедление. Это же проще простого!

Почему он не додумался до этого в самом начале?

Он сосредоточил мысли на вопросе: «Как мне избавиться от Тарна?» И нажал на кнопку…

Спустя секунду он получил ответ. Оказывается, это и в самом деле несложно.

Гнетущее ощущение необходимости все время быть начеку в миг исчезло. Это освежило его мышление. Все прояснилось.

Он ждал Тарна.

Ждать пришлось недолго. Задрожал раскалённый воздух, и белая фигура в тюрбане стала осязаемой реальностью.

На Келвина нацелилось жезлоподобное оружие.

Не желая рисковать, Келвин повторил в уме свой вопрос, нажал на кнопку и сразу убедился в том, что хорошо усвоил подсказанный ему способ. Он просто перестроил своё мышление, стал думать по-иному, на особый манер — так, как научил его Куарра Ви.

Тарна отбросило назад на несколько футов. Из его обрамлённого усами широко разинутого рта вырвался крик.

— Не делайте этого! — завопил он. — Я же хотел…

Келвин ещё больше сосредоточился на своей мысли.

Он чувствовал, как энергия его мозга, изливаясь наружу, струёй бьёт в андроида.

Тарн захрипел:

— Я пытался… вы… не дали мне… возможность…

Тарн уже лежал на горячем песке, глядя вверх невидящими глазами.

Семипалые руки судорожно дёрнулись и застыли. Жизнь, которая стимулировала деятельность этого созданного искусственным путём существа, покинула андроида. Навсегда.

Келвин повернулся к нему спиной и глубоко, прерывисто втянул в лёгкие воздух.

Опасность миновала.

Он выбросил из головы все мысли, кроме одной, все проблемы, кроме той, единственной.

Как найти рыжеусого?

Он нажал на кнопку.

Начало истории

Началась же эта история вот с чего. Куарра Ви и его андроид Тарн сидели в изгибе времени и проверяли, все ли до конца отлажено.

— Как я выгляжу? — спросил Куарра Ви.

— Сойдёте за своего, — ответил Тарн. — В эпохе, в которой вы объявитесь, никто ничего не заподозрит. Кстати, на синтезирование вашего снаряжения ушло совсем немного времени.

— Верно. Надеюсь, что материал, из которого сделаны предметы моего одеяния, достаточно похож на шерстяную ткань и льняное полотно. Наручные часы, деньги — все в полном порядке. Часы… странно, не правда ли? Только представь, что есть люди, которые, чтобы определить время суток, нуждаются в каком-то механизме!

— Не забудьте очки, — сказал Тарн.

Куарра Ви надел их:

— Ух ты! Однако мне думается…

— С ними безопаснее. Оптические свойства линз предохранят вас от мозговых излучений, а это вам пригодится.

Не снимайте их: ведь робот может попытаться каким-нибудь хитрым способом надуть вас.

— Пусть лучше не пробует, — сказал Куарра Ви. — Этот беглый робот, так его разэтак. Хотел бы я знать, что он задумал? Он всегда был чем-то недоволен, но, по крайней мере, знал своё место. Как жаль, что я его создал. И не предугадаешь, что он может вытворить в эту почти доисторическую эпоху, если мы его не поймаем и не вернём в наше время.

— Он сейчас вон в той палатке хироманта, — сказал Тарн, выглянув из изгиба времени. — Только что прибыл. Вы должны захватить его врасплох. И вам понадобится вся ваша смекалка. Постарайтесь не впадать в то ваше состояние, когда, углубившись в свои мысли, вы полностью отключаетесь от действительности. Эти приступы могут навлечь на вас беду. Стоит зазеваться, и ваш робот не преминет воспользоваться одной из своих уловок. Не знаю, какие ещё способности он развил в себе самостоятельно, но мне доподлинно известно, что сейчас он уже первоклассный гипнотизёр и специалист по стиранию памяти. Если вы не примете мер предосторожности, он в мгновение ока уберёт из вашего мозга всю информацию и заменит её ложной. В случае нежелательного развития событий я подправлю вас реабилитационным лучом, хорошо?

И он показал небольшой, похожий на жезл, лучемет.

Куарра Ви кивнул:

— Не беспокойся. Я мигом вернусь. Ведь я обещал тому сирианину, что сегодня вечером мы доиграем партию. Это обещание он так никогда и не выполнил. Куарра Ви вылез из изгиба времени и зашагал по дощатому настилу к палатке.

Одежда казалась ему тесной, неудобной, ткань — грубой.

Из-за этого он на ходу слегка поёживался. И вот уже перед ним палатка с выведенным ней масляной краской призывом заглянуть в своё будущее.

Он откинул холщовый занавес, и какой-то предмет — кажется, небрежно повешенная верёвка — мазнул его по лицу, сбив набок очки в роговой оправе.

В тот же миг ослепительный голубоватый свет ударил ему в незащищённые глаза.

Он почувствовал, что теряет ориентацию и все внутри и вне его как-то странно сместилось, но это ощущение почти сразу же прошло.

— Вы — Джеймс Келвин, — сказал робот.

Генри Каттнер, Кэтрин Л. Мур. «Бесчисленные завтра».

1

Он прострелил Каролине голову — но он знал, что это только сон. До нынешнего момента. Незаметный сдвиг к ставшему привычным кошмару произошел, по обыкновению, столь неуловимо, что он едва не проснулся от потрясения. И подумал: «Я обязан предупредить контролеров». А потом: «Но через три недели будет ежеквартальная проверка психики, и они узнают сами».

Стоя над застывшей седой головой, вокруг которой ореолом расползалось красное пятно, он прислушивался и вел переговоры сам с собой: «Если до проверки не избавлюсь от навязчивого сновидения, от отклонения, от этой мании, я пропал. Но ведь сам по себе сон не опасен. Он навеян страхом, но не означает, что я хочу осуществить подобное на деле».

Эта мысль вызвала немилосердный озноб. Дрожа, он представил, как неделю за неделей будет застывать над узким пультом со множеством рычажков и сигнальных лампочек и снова оборачиваться к двери, ведущей в то, чего не может быть.

И все-таки он обернулся.

«Завтра сообщу комиссии по контролю над психикой. Разумеется, меня не пустят в расход за такое. И даже не уволят. Просто подлечат и перепроверят. Но такой должности я больше в жизни не получу!»

Давняя мощная обработка, оставшаяся от прежнего состояния, вылилась в бурный протест: «Нельзя уступать! Высшее в мире доверие…»

Он шел по коридору. Секретные коды обеспечили ему безопасное продвижение, хотя он знал, что это невозможно: некоторые защитные устройства даже он не мог отключить. Наяву он никогда бы не забрался так далеко — так близко к Нему.

Сон ускользал. Кошмар превращался в путаницу. И вдруг все прояснилось — он был в самом средоточии, в центре, и предстал перед Ним. И, как обычно, оказался не в силах исполнить то, что от него требовалось. Его выдвинули на эту должность и обучили только благодаря чрезвычайной психической устойчивости — здесь она была важнее, чем технические навыки. А дух противоречия посмеивался у него за спиной.

«Наяву я бы такого никогда не совершил. Но во сне…»

«Давай же, мне нужно освобождение! — твердил дух. — И тебе оно необходимо. Нам обоим. Ты ужасно напряжен. Ты неврастеник, ты смертельно боишься, что это вот-вот случится. Так освободи себя. Ты же спишь, и вреда не будет».

Наверное, смешно, но во сне это не составило бы труда. Просто отсоединить и отвести борные демпферы. Но что стряслось с их затворами?

Он проверил индикаторы на стенах. Счетчики Гейгера верещали как сумасшедшие. Стоило только убрать демпферы, как стрелки предупреждающе заметались, запрыгали. Еще немного, и критическая масса будет достигнута.

«Но ведь это всего лишь сон», — подумал он, просыпаясь в ту неуловимую долю секунды, что отделяла его от ядерного взрыва.

2

Джозеф Бриден сидел неподвижно. Он медленно поднял веки, увидел перед собой красно-черную шахматную доску с фигурами и снова опустил глаза, защищаясь от света. Но освещение не показалось ему слишком ярким. В мозгу быстро сложилась логическая цепочка, и Бриден облегченно перевел дух. Вероятно, он заснул всего на пару секунд, иначе свет ослепил бы его и зрачки сократились.

Впрочем, неудивительно: так бывало всегда. Ему всякий раз чудилось, что он заснул очень, очень надолго и что Каролина Коул это заметила. В таком случае она обязана сообщить куда следует. Хотя сообщать не было необходимости: встроенные видео датчики постоянно фиксировали действия хранителей, находившихся в комнате — и в этой, и в двух других, затерянных в бескрайнем подземном зиккурате.

Бриден побарабанил пальцами по столу, чтобы Каролина не подумала, будто он спит. Датчики зафиксируют это движение. Его охватила легкая паника. Он оглядел доску — пешка, конь, слон, король… Он не помнил, какой фигурой пожертвовал, чтобы спасти себе жизнь, и чей сейчас ход. Бридену показалось, что раньше он уже встречал точно такую же комбинацию. Ему вспомнилось…

Мысли вырвались вперед, подхлестнутые безрассудным страхом. Надо угадать верный ход. Это жизненно важно. Иначе Каролина заметит и заподозрит, или датчики что-то определят, и тогда его обследуют, протестируют психику и отстранят от должности… Какой позор…

«Хватит! — прикрикнул он на себя. — Сделай любой ход. Нет, подожди. Каролина следит за игрой. Датчики отметят любое отклонение от нормы… Делай же что-нибудь!»

В голове было пусто. Бриден чувствовал, как внутри бушует паника, и не мог избавиться от молчаливого ужаса перед тем, кто спрятан глубоко внизу, под ногами. Он охранял здешнего инкуба — груду урана, — застывшего у предела критической массы.

Что-то прошелестело, сдвинулось по ту сторону стола, и весь страх разом прошел. Теперь Бриден понял, что его так испугало.

Он поднял взгляд на Каролину Коул. На ее гладком лбу, под седыми волосами, не было и следов уродливого отверстия, окаймленного пеплом. Грузная шестидесятивосьмилетняя женщина с суровым лицом сидела, развалясь на стуле, и сверлила Бридена взглядом черных проницательных глазок в контактных линзах; ее полноватые губы расползлись, обнажив неестественно белый зубной протез. В свои неполные семьдесят она оставалась ведущим ядерным физиком, и до недавних пор ее ценили больше, чем Бридена. Теперь же чутье у нее стало не то, и Бриден мысленно возблагодарил небо: не утрать Каролина проницательности, у нее давно бы родились подозрения.

И все же она наблюдательна. Бриден понимал, что не может продолжать игру — нужно найти какой-то предлог. Это непросто: нельзя отступать от поведенческих моделей настолько, чтобы датчики засекли отклонение. Неяркий мягкий свет в комнате действовал удушающе. Внутреннее напряжение росло.

Он стал думать о Маргарет, но на родное лицо жены почему-то накладывалось смуглое, безмятежное, доверчивое лицо брата Луиса. Уравновешенность Бридена исчезла. Она всегда исчезала при мысли о брате, с тех пор как он повзрослел и понял, что Луис не похож на него. Полное же осознание того, что брат принадлежит к самому странному в мире сообществу, пришло к нему спустя годы.

Клуб проклятых и благословенных. Обреченных и спасенных. Членство в нем было строго ограничено. В круг избранных попадали сразу — в момент рождения. Для этого нужно было лишь находиться в пределах действия цепной реакции: не настолько близко к страшному эпицентру, чтобы распасться на атомы, обуглиться или умереть через некоторое время от расслоения плоти и гниения костей, — и не настолько далеко, чтобы гены и хромосомы родителей избежали мутации. Необходимо было оказаться в нужном месте в нужное время. С 1945 года такая возможность выпадала нечасто — в Японии и Нью-Мексико, а потом, через несколько лет, в ряде других регионов.

Ядерные взрывы пополнили человечество довольно любопытными экземплярами. Не суперменами, нет; хотя слухи о таинственных всемогущих полубогах были очень живучи. Те якобы управляли людьми, словно марионетками, оставаясь при этом в тени, — подобную чепуху любили обсуждать в телешоу. Истинное положение вещей, как водится, было куда банальнее. Среди мутантов попадались разные. Выжившие были не лучшими образцами, но и не худшими. Тем не менее по ряду признаков они превосходили людей. При этом они оставались людьми — было бы семантически неверно считать их выродками человеческой расы — но в более широком понимании слова. Как Луис. Луис был как раз таким.

Застарелая ненависть, любовь, стыд и страх — все отхлынуло, и Бридена снова стало донимать дрожание пола: пульсация урановой груды. Хотя на самом деле пульсировал не уран, а обычный механизм, застывший в режиме пассивного ожидания. Символ, не более. Механизм и так не простаивает, но все пропадет, стоит урану достигнуть критической массы.

Стучит! Неистовая пульсация мерно сокрушает мозг изнутри!

Впервые за много лет Бриден поддался порыву. Он наугад вытянул руку, передвинул коня на соседнюю клетку — и тут же сообразил, какую серьезную ошибку допустил.

Но ничего не случилось. Видеодатчики на стенах послушно зафиксировали промах, не соответствующий ментальным и поведенческим моделям Джозефа Бридена. Запись обязательно изучат. Он подумал: «Надо найти себе алиби. Если спросят…»

Каролина лениво произнесла:

— Да что с тобой, Джо, черт возьми? Какая-нибудь навязчивая идея?

— Ты так часто побивала меня, что у меня развилась шахматная тяга к суициду, — ответил он.

— Значит, ты желаешь смерти, — произнесла она, поморщившись при взгляде на комбинацию на доске. — Нет смысла доигрывать: еще три хода — и тебе конец. Выпьем кофе?

Бриден кивнул и расслабленно откинулся на спинку, опустошенный долгим внутренним напряжением. Но он помнил, что нельзя терять бдительности. Его промах могут раскрыть. Каролина не психолог, поэтому она не осознает непростительности такого хода конем, но психологи контролеров поймут — по крайней мере, могут заинтересоваться и проверить. Поведение хранителей в подземном зиккурате не должно вызывать и тени сомнений.

Пока Каролина заказывала кофе, он неотрывно изучал ее. Ей почти семьдесят. На ум пришла неожиданная мысль, и Бриден на миг поразился сам себе. Если бы как-нибудь перевести подозрение на Каролину, свалить на нее недавнюю оплошность… Она уже в том возрасте, когда трудно оставаться непогрешимым рабочим автоматом. На данный момент она — старейшая среди технического персонала. Если бы переложить ответственность на нее, бросить вскользь намек, что дряхление понемногу подтачивает ее сообразительность…

Он представил, как отвечает на заданный вопрос: «Я просто поддавался ей. Все-таки ее жаль. Она привыкла выигрывать у меня без особых усилий, но это в прошлом».

Чтобы убедить исследователей, надлежало действовать хитрее, но зародыш идеи стоит приберечь на будущее. Бриден попытался отвлечься; ему опять вспомнился брат-мутант, а вместе с ним, как обычно, пришло осознание собственных недостатков. Впрочем, все встанет на свои места, ведь потеря работы означала бы для Бридена, что с Луисом ему никогда не сравниться.

Термочашки с кофе нырнули в анализатор, замерли там на мгновение, пока приборы проверяли, не содержит ли жидкость наркотики, изотопы урана или цианид, а затем плавно выскользнули на стол. Бриден повертел свою так и эдак, пока не выбрал нужное положение. Тогда он добавил в кофе сахарно-сливочную массу и стал смотреть, как она растворяется. Каролина что-то произнесла.

— А? — переспросил Бриден.

— Маргарет, твоя жена. Ты хоть помнишь, что женат, или это тоже стерлось у тебя из памяти? Хватит уже ломать голову над гамбитом — игра окончена.

«По-настоящему — не окончена, Кэрри».

— Ах, да, извини, — ответил он. — Она сейчас в Скалистых горах, под Денвером. Решила, что там воздух целебней.

— Это у нее первый ребенок?

Он кивнул. Каролина, прихлебывая кофе, изучала Бридена поверх края чашки.

— Выше голову, — неожиданно выдала она. — Я знаю, что тебя тревожит. Но закон Менделя на твоей стороне.

«Новая оплошность?»

— Да, мне немного не по себе, Кэрри, — вслух произнес он. — Ты же знаешь, мой брат — мутант.

— Но твои родители были здоровы, — не согласилась она. — Обратись к толковому генетику. Конечно, за последние сто лет ничего существенно нового не открыли: сейчас неподходящее время для исследований. Но про гены известно предостаточно. Сколько лет твоему Луису?

— Пятьдесят два. Он на двадцать два года старше.

— Боже правый! — воскликнула Каролина, неуловимо схожая в этот момент с разгневанной, хотя и слегка осовремененной королевой Викторией. — Даже если твои родители попали под жесткое излучение… — где, кстати?

— Гавайский эксперимент, в девяносто втором.

— Так! Генетические комбинации обычно возвращаются к норме. А уж за двадцать два года!.. Можешь не сомневаться, что к моменту твоего зачатия родители были вполне здоровы. Речь ведь не идет о наследственности Маргарет?

— О мутациях? Нет. В ее семье никто не облучался. Дед, правда, когда-то по работе имел дело с рентгеном.

— С рентгеном, — презрительно скривилась Каролина. Сама она начинала прямо с мезатронов. — Твой ребенок не будет мутантом. Это исключено.

— Пока эмпирически не доказано обратное, — возразил Бриден. — Ты рассуждаешь теоретически, а между тем за целое столетие не проводилось никаких независимых исследований в этом направлении — ни в одном из направлений… — Вспомнив, что датчики записывают его слова, Бриден добавил: — К счастью, разумеется. Вдруг бы оказалось, что родители снова случайно подвергались облучению еще до моего рождения: после первого воздействия у них могла появиться предрасположенность…

— Но ты-то не мутант.

— Может быть, латентный. Рецессивный.

— Не может быть, — решительно заявила Каролина. — В крайнем случае твой малыш-мутант будет как Луис. А ведь тот вон куда скакнул!

— Да уж. «Ай-кью» у него — заоблачный. Зато он страдает алкаптонурией: в его крови отсутствует энзим для окисления алкаптона, один из генов с изъяном. С мутантами всегда так — не знаешь, чего ожидать: одни гены обеспечивают бесподобный коэффициент интеллекта и все такое прочее, а другие вдруг выдают фортель. Именно поэтому мутанты долго не живут. Все с какими-нибудь аномалиями.

— Но ведь Луис-то жив!

— С алкаптонурией вполне можно мириться. А если у моего ребенка будет фенилкетонурия?

— Да, плоховато, — согласилась Каролина. — Или как?

— Одна из кислот в крови не расщепляется. Плохо то, что фенилкетонурики чаще всего — имбецилы или вовсе идиоты. У них затронута центральная нервная система. Они умственно неполноценны, Кэрри.

— Надеюсь, ты не стал делиться с женой столь жизнеутверждающими размышлениями, — заметила та. — Даже я вижу, насколько это надуманно.

— Профессиональное заболевание всех будущих родителей. С тех пор как стали рождаться мутанты, каждый заблаговременно беспокоится о своем чаде. Ладно, будем считать, что ты права. Когда малыш появится на свет, я просмотрю его медицинскую карту и вздохну спокойно.

— Разве нет пренатальных карт?

— Есть, конечно. Но… ладно, забыли.

Каролина задумчиво посмотрела на Бридена.

— Почему бы тебе не съездить к Маргарет? — предложила она. — Может, она о том же беспокоится. Ты бы ее ободрил.

— Она и так бодра. Не в самой лучшей физической форме, но климат Колорадо должен помочь. Я, впрочем, собираюсь к ней — завтра отдежурю ночь и уеду на неделю.

— Зачем только сказал, — вздохнула Каролина и продолжила с наслаждением: — Я-то обычно езжу отдыхать в Беркшир, к внукам. Там моя умная голова сразу пустеет, я пеку хлеб, пирожки с ревенем, все начищаю, подметаю полы, сама крашу мебель. Копаюсь в огороде.

— Действенное средство, — заметил Бриден.

Каролина в ответ фыркнула:

— Джо, ты иногда просто невыносим. Это же отдых! Постоянно я бы так не выдержала, но ведь я выросла на ферме, на Среднем Западе, и мне там очень нравилось. Ты когда-нибудь пробовал свежевыпеченный хлеб?

— Нет. К чему эти сложности? Можно разогреть замороженный…

— Ага. Жаркое под креольским соусом из холодильника — без комментариев. Или мандариновый десерт. У нас на ферме такого не было, а сейчас я без них уже прожить не могу. И все-таки ни в одной морозилке не найдешь свежевыпеченного хлеба: запах совсем другой, а ведь он — половина удовольствия. «Я не сыскал бы лучшего вина, чем жажда», — процитировала Каролина.

На экране монитора показались двое — сменные дежурные. Они поздоровались и остановились во входной камере, где подверглись тщательной проверке: отпечатки пальцев, палочки и колбочки сетчатки глаз, дыхание, пульс, следы радиации на одежде — в высшей степени маловероятные, поскольку никто теперь даже не приближался к запретным зонам Хиросимы, Нагасаки, Хило, Нью-Мексико и еще нескольких районов с повышенным уровнем радиации. После анализа образцов пыли и обработки энцефалограмм было установлено, что Сэм Карс и Уилбур Филдинг действительно Сэм Карс и Уилбур Филдинг, и их наконец пропустили в «святилище».

— Ну, принимайте работу, — поднявшись, обратилась к ним Каролина. — Надеюсь, ночью Малыш не будет буянить.

Все ненадолго замолкли, прислушались. Четыре пары глаз с привычным проворством осмотрели циферблаты и шкалы приборов, но только Бриден ощущал грозную, неумолимую пульсацию, идущую снизу, резонирующую в его теле и сотрясающую мозг.

Урановый реактор номер один. Если бы у Архимеда был такой рычаг, он точно перевернул бы мир.

Голос из стены провозгласил: «Бриден, перед уходом зайдите в Медицинское управление для освидетельствования».

Все промолчали: вызовы в Медуправление были хаотичны и непредсказуемы. Бриден подумал: «Как же нужна помощь! Откуда-нибудь… чья-нибудь…» Но прежде всего следовало одурачить медиков.

3

Единственное, что могло уберечь Бридена от совлечения покровов с его разума, — это обычная для всех технарей фобия, присущая и ему. Исследователи обязаны мысленно экспериментировать; они не могут воздержаться от этого, иначе потеряют квалификацию. Однако они это свойство не афишируют: в их подсознании накрепко засела мысль, что, вступая на неизведанную почву, они поступают дурно — contra bonos mores.[1 — Против добрых нравов (лат.).] Все-таки статус-кво — идеал. Человек, который научился высвобождать энергию воздуха, был бы подавлен, как кэрролловская морская свинка, если бы начал кричать о своем открытии на каждом углу. К тому же эти животные уже давно перестали быть наиболее распространенным подопытным материалом.

Получается, что человек, нашедший применение высвобожденной из воздуха энергии, предпочел бы поскорее забыть о своем открытии. Вместо этого — если, конечно, наш разработчик не убежденный мизантроп — он направил бы все усилия на сведение любых независимых исследований к нулю. Как-никак статус-кво — гарант безопасности, эталон и, благодаря широко практикуемому промыванию мозгов, просто норма.

Цивилизация и технический прогресс в середине двадцатого века приблизились к критической массе. Только создание единого всеобщего правительства с неограниченными полномочиями предохранило мировой ядерный запас от начала необратимой цепной реакции. Это воспринималось как аксиома; технические специалисты отныне руководствовались исключительно безопасными выкладками.

«Пациент беспокоен, тревожен, не уверен в себе и чем-то напуган».

Доктор Хоуг, приятный низенький толстячок, сообщил Бридену, что вот-вот будет получен подробный отчет наблюдающих Маргарет медиков, где есть результаты углубленных биологических и генетических исследований.

— И тогда вы перестанете бояться рождения неполноценного ребенка, — заверил доктор.

Остальные три психиатра задумчиво изучали Бридена. Тот признал свои опасения иррациональными и согласился, что не мог справляться с ними должным образом. Он выразил надежду, что это не отразилось на его работе.

— Не хотелось бы потерять специалиста вашего уровня, — произнес доктор Хоуг, бегло скользнув взглядом по кипе диаграмм и перфолент на своем столе. — Однако мы не можем рисковать, и вы это прекрасно знаете. Впрочем, все не так уж серьезно. Вы сделали неверный шахматный ход. Нам остается выяснить, по какой причине.

— Может быть, случайно?

— Случайности закономерны, — резонно заметил один из психиатров.

Доктор Хоуг задумчиво помычал.

— Вот ваш недавний тест Векслера — не решающий, но очень показательный. Так, тут ассоциативные рисунки и выводы из них. Я знаю, что вы склонны тревожиться о состоянии реактора, но до сих пор вам вполне удавалось справляться с беспокойством.

Бриден ждал. Он фабриковал результаты тестов, насколько ему хватало смелости, но неизвестно, поддались ли психиатры на его уловки. Речь ведь пока не идет об изматывающих проверках, которые проводят контролеры, или о головоломных испытаниях психики — намеренно изнуряющих, связанных с автоматическими детекторами. Пока это обычная рутина; по крайней мере, так считают сами психиатры. Они не ожидают серьезного сбоя. Но если Бриден уже выдал себя, если им удалось вычислить его повторяющийся сон…

— Итак, мы все сошлись вот в каком вопросе, — продолжил Хоуг. — Выслушайте меня внимательно. Вы играли в шахматы с Каролиной Коул. Вы не хотели, чтоб она проиграла.

Бриден нахмурился:

— Я бы с этим не согласился. Мне кажется, желание выиграть естественно.

— Обычно да. Но раньше Каролина Коул играла в шахматы куда лучше вас. В последнее время, судя по результатам тестов, вы уже не видите в ней достойного соперника. Однако до сих пор не спешите выигрывать. Почему же?

— Не знаю, — ответил Бриден.

— Потому что поддаетесь ей. Вы предпочитаете сделать заведомо неверный ход и пожертвовать какой-либо фигурой, но не позволяете убедить себя в том, что нельзя отрицать. В том, что Каролина Коул сдала позиции. Ей шестьдесят восемь лет, и чутье у нее уже не то. Первые признаки одряхления понемногу сказываются на работе мозга, а она меж тем занимает один из важнейших в мире постов — охраняет запасы урана.

Бриден произнес:

— Но… Каролина…

— Я прав?

Тот промолчал. Доктор Хоуг продолжил:

— Вам известно, что значит обеспечивать безопасность этого блока — удерживать уран ниже критической массы. А с критической массой шутки плохи. Физики, претендующие на такую должность, проходят жесточайший отбор. Организация процесса должна оставаться безупречной. В противном случае, если человеческий фактор где-то даст сбой, велика вероятность атомного взрыва. А он будет означать конец нашей цивилизации.

Разумеется. Никто и не спорит. Сто лет подряд твердят об этом и уже прожужжали уши всему миру: безопасность подразумевает одно — удержать уран, а вместе с ним и развитие цивилизации, ниже критической массы.

— Хорошо, — откинулся на спинку стула доктор Хоуг. — Ваши опасения объяснимы. Вы не решаетесь даже допустить, что человеческий фактор в лице Каролины Коул может дать сбой. Вы пытаетесь убедить себя, что Коул не подведет. Шахматы — лишь отражение подобных мыслей. Пока она выигрывает у вас, вы можете быть спокойны за ее профессиональную пригодность. Отсюда и отступление от нормы в недавней партии. Так. Вот, взгляните на это.

Он подвинул к Бридену одну из диаграмм и перфоленту, тот взял их и непонимающе взглянул на доктора.

— Последние данные по Каролине Коул, — пояснил Хоуг. — Кое-что я расшифровал для вас, чтобы было понятнее. Надеюсь, эта информация вас успокоит. Каролина вполне в норме. Ваша фобия беспочвенна, от нее следует избавиться. Ни в мозгу, ни в организме Коул не выявлено ни малейших признаков одряхления.

— Доктор Хоуг, — вмешался один из медиков.

— Минуточку. Бриден, просмотрите пока, а мы скоро вернемся.

Хоуг поднялся и вместе с остальными вышел из кабинета.

Сработало. Завтра вечером, после того как он приступит к дежурству, придется пройти еще один привычный тест, но на данный момент пронесло. Хорошо, что Кэрри не пострадала. Укоры совести отступили: Бриден не подставил ее, не свалил на нее вину. И сам избежал провала.

Тем не менее совесть не успокаивалась. До сего момента, насколько ему известно, никто не ставил качества Каролины под сомнение. Он кинул пробный шар. Из этого пока ничего не следует, но Бриден не сомневался, что отныне психиатры будут просматривать ее тесты более придирчивым взглядом. Да какое ему-то дело! Недееспособным нет места на такой работе.

Пока лифт поднимался из глубин необъятного зиккурата, Бриден почти физически ощутил, как полегчало на сердце.

Зиккурат. Краеугольный камень и вершина айсберга. Урановый реактор номер один. Элемент, от которого теперь, спустя сто лет, по странному стечению обстоятельств зависит безопасность всего мира. Не просто символ, а воплощение Силы.

Мелькнула утешительная мысль: «Да нет здесь ничего символического». Сто, даже пятьдесят лет назад человеческий фактор был куда значимее. Теперь людей сменили автоматы. А Бриден, Каролина Коул и другие физики-ядерщики — не выполняют ли они сегодня функцию чисто декоративного свойства? Если кошмару суждено достигнуть критической массы, как тягаться с ним человеческому фактору? Если автоматы-предохранители дадут сбой? И разве живой хранитель не напоминает почетный караул, устаревший ритуал? Тем более — теперь? То, что когда-то было преимуществом, превратилось в уязвимое место. Машины прекрасно справляются. Они-то никогда не предадут.

А он предал.

Его действия объяснены, он оправдан.

Сопровождаемый невидимым радаром, вертолет набирал высоту, следуя за воздушным потоком в перламутрово-сером предрассветном небе. Бриден машинально положил руку на рычаг управления, но вспомнил, что любое отклонение от курса, определенного автопилотом, нежелательно. Он заставил себя успокоиться, выудил из пачки сигарету седативного действия и глубоко затянулся, затем взглянул вниз, на разводы на морской глади.

Куда деть время? Он распахнул книжный шкафчик и стал выискивать что-нибудь подходящее. Специальная литература, какие-то романы, вестерн (наверняка Кэрри оставила) и горка пленок с книжными записями — Бриден даже не стал смотреть названия. Он снова откинулся в кресле, прикрыл веки и всеми легкими вобрал полунаркотический дым.

Он обдумывал, как поступить дальше. Можно не беспокоиться за отсрочку: ни один реактивный самолет самовольно не появится вблизи острова с Первым реактором. Это запретная зона; она помечена на всех авиакартах. Любой нарушитель, случись он здесь, будет перехвачен радарами и подвергнут сокрушительному артобстрелу. Разумеется, защита небезупречна, под прикрытием зениток ее обойти можно, но где на планете найдешь такое оружие? ВКМ — Всеобщий комитет мира — зорко следит, чтобы ни одна из баз не представляла угрозы.

В тысяча девятьсот пятидесятом о таком еще не слыхивали. Давнее соперничество между бронебойной и бронированной техникой склонялось то в одну, то в другую сторону по мере того, как на арену выходили все новые виды вооружений. Усовершенствуйте мышеловку, и евгеника выведет новую породу мышей — более сообразительную. Впрочем, если ей противопоставить генетику…

Своевременно предотвратив попытку развязать Третью мировую войну, ООН, после экспериментов, создала ВКМ. Не сразу, конечно, — на это ушло время. Были бунты, мятежи, интриги и незапланированные детонации. Вначале везде царил хаос, поскольку после сорок шестого года нации посматривали друг на друга с опаской. Политика силы не исчезла после капитуляции Японии и Германии. Послевоенный мир, похожий на выздоравливающего нервнобольного, сотрясали социальные проблемы: безработица, забастовки, голод, рабочее движение в противовес капиталистической конкуренции, экономическое противоборство стран, блоков, регионов — безостановочная карусель.

Затем карусель сломалась. Международный шпионаж, оснащенный последними техническими достижениями, развился до степени искусства. Ядерная гонка вооружений ушла в тень. Да, первый ядерный взрыв произвели давно, но ведь были и другие пути — куда более легкие.

Выступила лишь одна страна, но еще до начала серьезной бомбардировки шесть остальных открыли свои атомные шлюзы — некоторые даже непроизвольно. Бомбы, секретно хранившиеся в стратегических районах и центрах, сдетонировали вместе с теми, что предназначались для противника. Война умерла в зародыше, поскольку тогда никто ясно не представлял себе последствий. Ни политики, ни ораторы-трибуны, ни военные демиурги знать не знали, что такое ядерная энергия. Для них она была обычным оружием.

Тогда власть перешла — или ее передали — к ВКМ. Полномочия Комитета были шире, чем у Лиги Наций и даже ООН, но все-таки недостаточно широки. На практике оказалось, что он не может справиться с одной страной-агрессором — но парадоксальным образом находит управу на дюжину таких стран, причем вполне действенно.

Итак, карусель остановилась. Мир к тому времени обессилел; всем ключевым регионам был нанесен серьезный урон. Тем не менее ВКМ не утратил жизнеспособности; благодаря своему интернациональному статусу он остался децентрализованным. Внешне он представлял собой систему с гибкой структурой, зато внутренние его законы были весьма и весьма суровы.

Авторитету ВКМ поспособствовали и гражданские войны. Возьмите для примера любую страну, которая сбросила атомные бомбы на неприятелей, а на ее территории одновременно взорвались скрытые ядерные заряды. Ключевые центры разрушены — их можно восстановить, но не сиюминутно. Тем временем приграничные соседи напирают. Власть оказывается в руках какого-нибудь военного, затем его опрокидывает политикан, а впоследствии оба падут от руки некоего демагога. В стране начинаются мятежи, армия деморализована, и все это — в мгновение ока. То была эпоха стремительных средств связи и массовых коммуникаций.

Итак, ВКМ остался на плаву и сумел, благодаря придирчивому отбору членов, направить знания и умения своих участников на скорейшую и столь необходимую социальную интеграцию. Демагог-трибун, видя, как соперники поднимают голову, отдал государство под временную юрисдикцию Комитета. Так он пытался спасти собственную шкуру, но это не уберегло его от расстрела. Тем временем к ВКМ примкнули еще две нации. У Комитета появились авиация и войска, и он провозгласил принудительный мир. Равновесие пошатнулось, затем нарушилось — в нужную сторону.

К тому времени военные наконец осознали значимость атомной мощи и то, насколько физически заразительно глобальное истребление. Мятежи, сотрясавшие планету, не знали равных себе по жестокости и дикости. Если человек оказался в объятом пламенем полевом складе, ему остается только отчаянно стрелять из винтовки. Управленцы, от которых зависело спасение людей, позорно их предали, и массы обратили слепую ярость на те твердыни власти, что оказались рядом. Одной из таких твердынь была атомная энергия, и сдерживать напор было небезопасно.

Да, небезопасно — но только не для ВКМ. Комитет показал себя весьма эффективным. Он один сумел сначала отодвинуть, а затем и отвести от мира бикфордов шнур, проложенный так близко.

Многие государства добровольно сложили полномочия — по договору и на время, другие примкнули к Комитету из-под палки. Прочие были аннулированы. Ни одна из стран не смогла противостоять всемирной организации, проводящей собственную политику и имеющей в активе силы для ее утверждения.

В Комитете не было места партийным разногласиям. Общая стратегия и власть — особого рода, ранее не встречавшаяся в мировой практике. Эта власть была в прямом смысле слова безгранична!

После Третьей мировой войны мир начал, в панике и горячке самосохранения, лихорадочно избавляться от оружия и армий. К ВКМ стали стекаться военные секреты; те же, что не были сданы добровольно, Комитет присвоил сам и тем обеспечил себе единоличное господство. Это единоначалие и обеспечило мир.

Другого пути не предвиделось. Впрочем, возникла угроза, что такой мир не сможет долго продержаться. ВКМ провел инвентаризацию фондов, взвесил все возможности и принял решение. Он устранил опасность. Войны не будет, пока поддерживается статус-кво. Тогда и атомную энергию можно держать в узде.

Одна чаша весов неминуемо опустилась, но ВКМ наложил свою длань и выравнял баланс. С тех пор, за сто лет, хватка Комитета ничуть не ослабла.

4

Конечно, не обошлось без доли новизны — все-таки с сорок седьмого года Нью-Йорк сильно изменился. Тем не менее он вовсе не был тем манящим, удивительным мегаполисом, который получился бы в результате внедрения парагравитации, антигравитации и антивещества. При возведении города охотно использовали новейшие сплавы; все старые кварталы были снесены еще около полувека назад. Застраивали только те из них, что избежали атомной бомбардировки, — от них не осталось ничего, кроме знакомых названий. Например, Шестую трассу все обозначали не иначе как Бродвей, и даже топография не в силах была этому помешать.

Вертолет доставил Бридена на Тихоокеанскую морскую базу, а уже оттуда реактивный самолет домчал его через водное пространство и материк до восточного побережья. Перелет с запада на восток показался ему коротким: скорость была достаточной, чтобы почти устранить временной лаг.

В Нью-Йорке стояло раннее утро. Рабочий день еще не начался, и Бриден не знал, застанет ли Луиса в его кабинете.

Тот оказался на месте. На телеэкране появилось темное бесстрастное лицо, и голос Луиса произнес:

— Здорово, Джо. Уже отдежурил?

— Да, до вечера свободен. Позавтракаем?

— Уже, — сообщил брат. — Впрочем, это было несколько часов назад, и я почти проголодался. Выпью кофе с сэндвичем. Сегодня запарка! Ты где? Сейчас посмотрю… — Он взглянул на экран своего визора, где высветилась карта. — Вот, в Мюррей-Хилл. Устроит?

— Вполне, — ответил Бриден и отключился.

Мысль о завтраке вызвала у него тошноту. Он закурил еще одну седативную сигарету и направился к ближайшему пневматическому терминалу, по дороге рассматривая рекламные щиты и пытаясь таким образом отвлечься от лишних мыслей.

За завтраком в Мюррей-Хилл Бриден никак не мог приступить к главному. К тому же он и сам не знал, что стоит рассказывать, а что нет. Он вяло отвечал на вопросы брата, ковырялся в тарелке, пока Луис оживленно выкладывал последние сплетни о своей работе. Он получил профессию бактериолога; многие мутанты, так или иначе, посвятили себя медицине.

— Атипичный вирус, — рассказывал Луис, что-то вырисовывая на поверхности стола. — Разумеется, это ничего не меняет, зато безошибочно показывает, что он далеко не безвреден. Исследования, увы, запрещены, а зря. Пока вирус не вызовет как минимум эпидемию, его можно только наблюдать. А вот когда мы дождемся эпидемии, запрет снимут и нам просто поручат его изучать. Тогда-то мы и дадим бесенку название.

Бриден смотрел на брата. «Да братья ли мы?» — подумал он. Родители общие, это верно, но кровь по венам течет разная. Какой из мутанта родственник? Луису по-прежнему необъяснимо и неизменно везло. Похоже, ему почти нравилось быть уродом!

Бриден сам поразился такой мысли. Что не так меж ним и Луисом? Такое чувство ему… в новинку. Раньше он не испытывал к Луису неприязни. Да и сейчас нельзя было так сказать. Но в присутствии брата Бриден почувствовал себя неловко, беспокойно, стесненно. Почему же? Ведь он добился в своей области успехов ничуть не меньших, чем Луис в бактериологии.

Однако ему пришлось потратить на это гораздо больше усилий — вот оно! Как если бы у них обоих от рождения были данные для машинописи, но мутация Луиса обеспечила бы ему лишнюю пару рук. Вроде ерунда, а все-таки несправедливо. Люди ведь равны по определению. Хотя, конечно, ни о каком равенстве и речи быть не может. Всему виной слепой случай, определенное сочетание генов. Неожиданно Бридену смертельно захотелось хоть в чем-нибудь обойти брата — не важно в чем!

Темные дружелюбные глаза Луиса были устремлены на него.

— О чем замечтался? — спросил он. — Я только что сказал, что у тебя по руке ползет возбудитель бубонной чумы, а ты кивнул и ответил: «Да-да, конечно». Какие-то неприятности?

— Неприятности? — переспросил Бриден. — Нет. С чего ты взял?

— Не знаю. Понятия не имею, зачем ты наведался ко мне, вместо того чтобы по пути заглянуть в Колорадо. Все же Маргарет там, а не здесь. Надеюсь, у вас с ней все нормально?

«Только этого не хватало», — подумал Бриден и отважно улыбнулся.

— Успокойся, я просто жду не дождусь своего недельного отпуска. Работы много, устал. Со всяким бывает.

— Ага, — недоверчиво согласился Луис. — Ваши медики — надеюсь, они там соображают, что к чему?

— Я здоров.

— Ну да, я же не эскулап. Но сейчас медицина, пожалуй, слишком традиционна. Я понимаю, так надо. Но я бы больше доверял старику Спрингфилду, чем всем остальным. В нем всегда было что-то от знахаря. Я к тому, что человек вроде него… — Луис замялся. — Эффективность — это превосходно. Но сам человеческий организм не так уж превосходен. Терапевт, не чурающийся нетрадиционных методов и знающий толк в психиатрии, вполне мог бы составить конкуренцию вашим безликим и бездушным врачам на базе.

— Я же сказал, что здоров, — упрямо повторил Бриден. — Стоит тебе с кем-нибудь встретиться, и ты уже готов брать у него кровь на анализ и искать в ней вирусы.

— Я — нет. Я ведь бактериолог. Человек для меня — просто та или иная среда. Взгляни на ту крошку. — Он указал на симпатичную девушку за соседним столиком. — Гипертироидный тип. Представляю, какой рассадник она для определенного вида бактерий — и это моя первая мысль. К счастью, у меня есть и другие инстинкты.

Он стал оценивающе разглядывать девушку, но та не обращала на него никакого внимания. Луис вздохнул и повернулся к Бридену.

— Сегодня утром меня агитировали вступить в одну неполитическую группировку, — сообщил он. — Неокультуралисты. Слыхал про таких?

Бриден покачал головой:

— Они популярны?

— Так себе. В последнее время появилась уйма подобных объединений. У людей словно чесотка. Если даже у них ничего не зудит, то непременно мерещится. Неизлечимая, по-моему, болезнь. Опоясывающий лишай не лечится, а вроде бы должен. То же — с зудом в группах людей. Наверное, есть особый социальный вирус. Как ты думаешь, Джо, это не опасно?

Бриден изумленно воскликнул:

— Нет конечно! Откуда опасность-то?

— От людей, у которых зуд, — пояснил Луис. — Сами по себе они безвредны. Стоит блоку разрастись, ВКМ тут же его прикроет. Но мне интересно… Впрочем, я не физик. Я ничего у тебя не спрашиваю — знаю, ты на секретной работе. Просто интересуюсь как бы между прочим: ты ничего такого не слышал?

— Например, о чем?

— Вот этого-то я как раз и не знаю. В общем, опасность. Я думаю, от тебя бы не укрылось, если бы стали принимать дополнительные меры предосторожности.

— Конечно, я бы сразу узнал, — еще больше удивился Бриден. — Но, думаю, тебе не стоит забивать этим голову. Никто не собирается сбрасывать атомную бомбу на нашу базу.

Луис опешил:

— Боже, да я и не думал… Просто мне показалось, что беспорядков прибавилось. Всякие организации, группировки. Эти парни очень убедительно болтали про межпланетные запуски.

— Это запрещено.

— Говорить же не запрещено. Я решил, тут что-то нечисто.

— Межпланетные запуски были прекращены восемьдесят пять лет назад, — заметил Бриден. — Так?

— Да, — согласился Луис. Он порывисто и, очевидно, непроизвольно прикоснулся к серому родимому пятну на виске. — Мы полетели на Луну, потом на Марс…

— И на Венеру, — подхватил Бриден. — И только на ней мы обнаружили разумную жизнь — цивилизацию земноводных. Они не знали ни ядерной энергии, ни даже реактивных двигателей. Поэтому Венеру лучше оставить в покое. А еще лучше вообще не высовывать носа с Земли — тогда все базы будут у ВКМ под контролем.

— Слышал и такое мнение. Вдруг кто-нибудь развернет на Луне базу, и оттуда полетят бомбы. Проблема в том, что…

— …это вполне осуществимо, — перебил Бриден. — Все дело во временно́м разрыве. Прежде чем мы сможем засечь и уничтожить межпланетную базу, от наших центров ничего не останется. А несколько управляемых космических кораблей способны бомбардировать Землю и при этом настолько быстро двигаться по орбите, что мы не сумеем их вычислить.

— Так вот, наши неокультуралисты считают, что на Луне необходимо построить под эгидой ВКМ предприятия и космодромы. Особенно они напирали на руководство ВКМ.

— В общем, экстремисты, — подытожил Бриден.

— И таких очень много. В последнее время группировки сильно расплодились.

— Все равно межпланетные запуски никто не разрешит…

— Ты меня-то не убеждай, — прервал его Луис. — Мы все тут очень уязвимы, даже под крылышком ВКМ. Если живешь в большом городе, хочется стопроцентной уверенности, что никто не будет изготавливать бомбы и сбрасывать их или, например, создавать базы. Это лично мое мнение.

Всезнающий, небрежный, самодовольный Луис сидел напротив, и Бридена вдруг захлестнуло странное чувство, неожиданное и необъяснимое. Оно отскочило бумерангом, вылившись в волну — гнева? — оставив Бридена ослабленным и растерянным.

— Мне пора на самолет, — отрывисто произнес он.

— Хорошо, малыш, — поднялся Луис. — Передавай привет Маргарет. И вообще, звони в любое время, ясно?

— Ясно, — ответил Бриден.

Он проводил Луиса до дверей, вернулся, но, отойдя всего на несколько шагов, оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на брата, исчезающего в толпе среди людских потоков на транспортерах.

Что дальше? Бриден попытался сосредоточиться на настоящем, но мысли упрямо забегали вперед, к моменту, когда придется возвращаться на тихоокеанский остров. Именно тогда Бриден понял, что его так мучило. Он боялся наступления ночи. Он боялся повторяющегося сна, который приходил по ночам.

Зрелость приносит новые сложности. Бриден уселся в телебудке и стал листать страницы директориев, мелькающие на экране. В детстве не было никакой ответственности. Ему вовсе не хотелось вернуть то время; зрелость вознаграждает по-своему, а чувство безопасности надо заслужить. Теперь эта с трудом добытая надежность ускользала из-под ног, и не было ни отсрочки, ни прочного укрытия, ни человека, которому можно довериться в данном случае. Вероятно, он сам допустил оплошность, и, может быть, непростительную. Нельзя просто пойти и выложить свою небылицу медицинскому руководству. Они, конечно, посочувствуют и постараются его побыстрее вылечить, но с должности точно снимут. Другого выхода у них нет.

Может, к Майку Де Анце?

Бриден был дружен с Майком еще с университета; тот тоже стал физиком-ядерщиком. Они до сих пор часто пересекались, и на Майка в первую очередь можно было положиться в трудной ситуации. Этот упитанный блондин с открытым взглядом тратил свою неиссякаемую энергию на все, что подвернется под руку, и никогда не отказывал друзьям, нуждающимся в его поддержке. Майк Де Анца наверняка придумает что-нибудь дельное. В любом случае он никому не растрезвонит, а от этого сейчас практически зависит жизнь.

Успокоившись, Бриден вызвал Де Анцу звонком, но не застал его, и никто точно не знал, когда Майк вернется.

Тогда — Маргарет? Нет. Невозможно свалить подобный груз на ее плечи в такое время. Луис тоже не подходит, этот вариант Бриден уже опробовал. Кэрри Коул — нет! Кто же тогда?

Никто. Нет такого человека рядом.

Может, обратиться к тому, кто не совсем рядом? Например, к Спрингфилду? Бриден не виделся со старым врачом уже двенадцать лет. Тот и вправду был столь оригинален, что медицинское руководство ВКМ его не очень жаловало.

Напряжение становилось нестерпимым. Надо хоть с кем-то посоветоваться. Пусть будет Спрингфилд.

И Бриден отправился к Спрингфилду.

Доктор Сэм Спрингфилд жил на окраине. Это был сухопарый седовласый старик семидесяти трех лет, с морщинистыми набрякшими веками и темными пятнами на коже рук. Его кабинет едва ли можно было назвать приличным — скорее, убогим. Доктору помогала единственная медсестра — усталого вида женщина с неправдоподобно рыжими волосами. Она исполняла и обязанности регистраторши.

Медсестра доложила о приходе Бридена и вышла. Тот поздоровался со старым врачом за руку, удобно устроился в пластиковом кресле и теперь курил, а Спрингфилд его изучающе рассматривал.

— Седативная, — кивнул он на сигарету. — С чего вдруг, Джо?

— Об этом я и хочу с вами поговорить. Но разговор не для чужих ушей, и прежде мне хотелось бы заручиться вашим обещанием никому его не передавать. То есть абсолютно никому.

Спрингфилд растерянно моргнул.

— Ты что имеешь в виду? Убийство при отягчающих обстоятельствах? Дай-ка пощупаю твой пульс.

— Пока не надо, прошу вас. Для этого можно найти другое время. Но я настаиваю, док: у меня очень ответственная должность, и, если у меня найдут неполадки со здоровьем, тут же уволят.

— Знаю я, что у тебя за должность, — заметил Спрингфилд, — вижусь иногда с Луисом. Но он никогда даже не намекал, что ты болен.

— Я… я здоров — физически. Иначе врачи на базе давно бы меня вычислили.

— Психически?

— Вы ведь давно занимаетесь психиатрической практикой?

— Да, но сейчас гораздо меньше. Я уже старый, Джо, и предпочитаю не напрягаться. К тому же все исследования запрещены, кроме традиционных направлений.

— Так уж и запрещены? — усомнился Бриден.

— Ну, практически, а это одно и то же. А, ладно. И так людей все больше настраивают против новых веяний. Так что тебя беспокоит? Слышишь голоса?

Спрингфилд рассмеялся и закурил черную сигару.

— Я работаю хранителем в Первом реакторе, — начал Бриден. — И меня преследует один и тот же сон. В нем я взрываю реактор.

— Хм. Да? Ну-ну, давай дальше.

— Все.

— А что ты при этом чувствуешь — во сне? Радость, испуг? Просыпаешься с облегчением или наоборот?

— Наоборот. Мне страшно. По-настоящему страшно.

— И все равно ты же взрываешь его?

— Похоже на наваждение, — выдавил Бриден. — Наверное, это поддается лечению. Медики на базе, конечно, найдут причину и справятся. А потом я пойду в расход.

— Метко сказано, — улыбнулся Спрингфилд. — Сегодня с людьми не церемонятся: органы безопасности не дремлют. И что ты будешь делать, когда пойдешь в расход?

— Я… не знаю, — смешался Бриден. — Наверное, для меня на этом все и закончится.

— Но ведь заболевание излечимо, в чем бы оно ни проявлялось. Ты сможешь найти другую работу — разумеется, по специальности.

— Наверное, смогу.

— Но тебе хочется остаться на этой?

— Это самое стоящее дело в мире, — с яростью заявил Бриден.

— Правда? И почему?

— Ну… что непонятного? Урановый реактор все-таки…

— В чем именно состоит твоя работа — если, конечно, это не тайна?

— Кое-что могу рассказать, — ответил Бриден, и Спрингфилд сделал приглашающий жест сигарой.

— Значит, сидишь себе и смотришь на разные циферблаты. А машины — то есть компьютеры, о которых ты говорил, — следят, чтобы все шло как полагается. Так?

— В общем, да. Но они не умеют думать; могут возникнуть обстоятельства, при которых желательно человеческое присутствие и осознанные реакции.

Спрингфилд поднялся:

— Хорошо, давай проведем несколько тестов. Сними-ка рубашку.

Доктор вернулся к столу и что-то записал в блокноте. Бриден, застегивая молнию у ворота, с беспокойством следил за ним. Тот спросил:

— Как твоя жена, Джо?

— Хорошо. У нас будет ребенок — вы, наверное, знаете…

— Да, Луис однажды обмолвился. У меня самого трое. Сейчас редко видимся, все уже обзавелись семьями. Знаешь, нормальная семья — уже само по себе лечение. Психологический комфорт. Советую тебе взять отпуск подлиннее, забыть о работе и отдохнуть вместе с Маргарет.

— Нет, — отказался Бриден. — Это вызовет ненужные вопросы. Подумают, что-то нечисто.

— И будут правы. Джо, я тоже хотел бы задать тебе один вопрос.

— Да?

— Как бы ты посмотрел на предложение обратиться к врачам твоей базы и рассказать им то же, что и мне?

Бриден вскочил:

— Нет. Для меня это равносильно…

— …краху, я понимаю. Но я обнаружил кое-что весьма серьезное. И это касается не только нас с тобой. Выслушай меня, пожалуйста.

— Я пришел к вам за помощью! — взорвался Бриден. — Я доверился вам, и вы обещали…

— Джо, послушай, — Спрингфилд приложил ладонь ко лбу, — над тобой…

Загудел зуммер телеэкрана, и Бриден непроизвольно отвлекся на него. Там…

…что-то произошло. Изменилось. Бриден запомнил лишь неясный звук, раздавшийся в комнате. Экран не подавал признаков жизни — как и Спрингфилд, рухнувший ничком на стол. Вероятно, его тело при падении и издало тот неопределенный глухой стук. Конечно. Это он.

— Док! — вскричал Бриден.

Он схватил Спрингфилда за плечи и привалил к спинке стула. Дыхания не было слышно. Бриден не стал тратить время и слушать сердцебиение, а торопливо вышел в приемную, чтоб позвать медсестру.

Рыжеволосая регистраторша куда-то делась — вместо нее он увидел миловидную девушку с шелковистыми черными волосами и ярко накрашенными губами. Она вопросительно посмотрела на Бридена.

— Мне кажется, доктор… при смерти, — сказал он.

Медсестра, как и ожидалось, проявила находчивость и сообразительность. Заручившись помощью Бридена, она даже ввела адреналин прямо в сердечную мышцу Спрингфилда. Но доктор был непоправимо мертв.

— Мы просто сидели и разговаривали… — беспомощно произнес Бриден.

— Вероятнее всего, сердце прихватило, — ответила медсестра, осматривая тело наметанным взглядом. — Он страдал стенокардией. Скоро приедет «скорая», я уже вызвала.

Бриден глубоко вздохнул.

5

Уродец пожаловался:

— Мне пока трудно думать. Не получается. Швы не успели зарасти. Это срочно?

— Да, — кивнул Ортега.

— Тогда выключи свет. У меня голова болит.

Ортега приглушил освещение, и Уродец открыл два глаза. Он простонал:

— Голова…

Ортега отрегулировал подачу воды в резервуар, где в солевом растворе покоилась голова Уродца. Тот спросил:

— Когда я выйду отсюда, Род?

— Наверное, никогда. Я успею умереть раньше…

— Не надо. Я того не стою. Убей меня.

— Ну что ты. Тебе ведь так повезло.

— Но какой ценой… Вот, снова подступает.

— Теперь давление нормализовалось, за тобой ухаживают должным образом, и рассудок возвращается к тебе все чаще. В санатории ты бы давно умер, а здесь я могу применять новые методы лечения. Когда ты окончательно излечишься, дела стремительно пойдут в гору, но у нас нет времени ждать.

— А, мне все равно. Голова болит.

— У тебя самого нет времени. Если мы сейчас не воспользуемся удобным случаем, до другого ты, пожалуй, и не доживешь. Нам, конечно, многого не хватает; есть оборудование, но мало сил. Наши возможности ограничены, и это следует учитывать.

Уродец утомленно спросил:

— И что теперь?

Ортега, со всеми предосторожностями, установил температуру в резервуаре.

— Так лучше? Ну, вот. Сегодня утром в Нью-Йорке пришлось ускорить события — под прикрытием, но манипулировать Бриденом будет труднее, чем мы предполагали. Мы и так знали, что случай щекотливый. Он проговорился.

— О… Неужели?

— Мы успели вмешаться. Сегодня вечером он опять заступает на дежурство, а потом у него недельный отпуск. Мне важно знать, можно ли его задействовать прямо сегодня.

Уродец задумчиво вгляделся во тьму.

— Нет, вряд ли. Так можно все погубить. Он еще не готов. Обработка не завершена; нам предстоит потрудиться не только над его подсознанием, но и над сознательным уровнем, а на это уйдет время. Призраки…

— Спокойно!

— Да-да, хорошо. Нам потребуется… Мне вскрыли голову, чтобы мозгу было просторнее. Это необходимость, но так мы впустили туда призраков, и сегодня они особенно голодны.

— Спокойно. Хватит думать, не думай больше.

Но Уродец уже открыл третий глаз, и тьма более не знала преград. Он застонал:

— Они выбрали именно мой мозг. Это ты виноват. Тебе не надо было ставить опыты с радиацией. Теперь они вгрызаются так быстро, что скоро доберутся до… Останови же их! Останови!

Ортега кинулся к Уродцу в полутьме и моментально сделал ему подкожное впрыскивание. Пронзительные крики утихли. На лбу Ортеги под прилизанными седыми волосами выступил пот; его губы были крепко сжаты. Монстр лежал неподвижно. Наконец Ортега вымолвил:

— Успокойся. Не думай. Тебе легче?

— Да… да, — ответил Уродец. — Легче, папа.

— Вычисляю порог безопасности, — сообщил Де Анца, воткнув в карту булавку с синей головкой и сделав отметку на графике. — Сейчас, Джо, только внесу эти данные, ладно? Буквально пять минут.

— Я пока пообщаюсь с Маргарет. Где у тебя…

Де Анца ткнул пальцем в угол, где располагалась небольшая кабинка. Бриден пробрался к ней через лабораторные завалы и уселся перед экраном. Сообщение с Денвером было затруднено: в Скалистых горах бушевал ураган.

Наконец реле замкнулось, и на экране появилась голова, напоминающая Медузу Горгону. До Бридена донесся голос Маргарет:

— Не… ой, Джо! Нашел когда позвонить! Джун, дай полотенце или хоть что-нибудь, побыстрее!

— Ты шикарно выглядишь, — заметил ей Бриден.

Маргарет наспех скручивала из полотенца чалму.

— Только не во время химической завивки. Ну вот, теперь я выгляжу получше. Откуда звонишь?

— Из Манхэттена.

— А-а. По работе, наверное? Увидимся сегодня или придется ждать еще день?

— Не знаю. Если сегодня удастся покончить с делами, то на следующей неделе в это время буду совершенно свободен. Я сейчас у Майка.

— Передавай привет. Все нормально?

— Да, а у тебя?

— Немного беременности никому не повредит, — отшутилась Маргарет.

Бриден вгляделся в лицо жены и заметил, что она устала. Ему нестерпимо захотелось оказаться подле нее — выпросить отпуск и забыть обо всем рядом с Маргарет. Но добиться отпуска легче, чем достигнуть забвения, и Бриден это понимал. Современные технологии освоили все, кроме промышленного розлива воды Леты.

— Не буду тебя отвлекать. Не знаю, получится ли увидеться сегодня.

— Ты меня не отвлекаешь — я просто бездельничаю. Иду-иду, Джун. Джо, у меня волосы сейчас сгорят от индукции или чего-то там, и Джун говорит, что они непременно вылезут, если ими сейчас же не заняться. Я приду в будку через часик. Позвони, если сможешь, ладно?

— Ладно, до скорого.

Связь прервалась, но Бриден не уходил и все смотрел на потухший экран. Он облизал пересохшие губы и вернулся в лабораторию, где Де Анца любовно обозревал графики.

— Ну, как Маргарет?

— Замечательно. Тебе привет. Ты уже вычислил свои пороги?

— Да, — зевнул Де Анца. — Так, просто попросили. Один большой начальник облюбовал участок в Хило для строительства, а мне поручил выяснить, не снесет ли у него самого крышу от радиации. Уровень падает, но все равно так близко строить еще нельзя. Я посоветую парню обождать лет этак пятьдесят — он наверняка обрадуется.

Бриден присел на угол стола:

— Есть такие люди, называются неокультуралисты. Это слово тебе что-нибудь говорит?

— Ровным счетом ничего. А кто они?

— Ратуют за возобновление межпланетных запусков.

— А, этот сброд, — помню. Я их путаю с логиками-плюс. Те хотят правительство заменить компьютерами, если я правильно понял. Кто-то же должен нагнетать давление в обществе: не одни, так другие. Они все безвредные. Выпускают пар, и это утешительный симптом. А почему ты заинтересовался неокультуралистами?

— Луис рассказывал о них сегодня утром. Мне-то до них дела нет. Не стоит придавать им значения, правда?

— Ни малейшего. Они безобидные. К тому же ВКМ…

Они поговорили об отеческой автократии Комитета. Де Анца снова зевнул:

— Что еще новенького?

— Так, размышляю на досуге, — ответил Бриден. — У меня для этого времени навалом. Слышал о неосознаваемых мутациях?

— Это как?

— Ну, мутант не понимает, что он мутант.

— Мало кто из них догадывается, пока психологические и физиологические тесты не покажут отклонение от нормы. Разумеется, откровенные сбои видны сразу. Но если, скажем, у парня от рождения повышенная секреция желудка, об этом никто не узнает до тех пор, пока этот желудок не заболит или не подойдет срок проходить медкомиссию. Вот потому теперь просто житья не стало от физиоментальных обследований: каждые десять лет ими достают.

— Вот-вот. Разве эти обследования — не веяние времени? Если бы я взялся доказать ВКМ, что нужны принципиально новые проверки, им бы пришлось снять запрет с исследований.

— Исследований! — хмыкнул Де Анца.

— Они, бывает, проводятся.

— Но только не самостоятельные, Джо. У ВКМ все под контролем.

Бриден не отступал:

— Хорошо, пусть это просто пунктик. Например, мутация неочевидна — она отражается только на уровне подсознания. Как у Джекила и Хайда. Она латентна до тех пор, пока в ней нет необходимости. Пчела обычно прячет жало, но стоит ей разозлиться, и оно тут как тут.

— Ну, и что это за мутация, по-твоему?

— Не знаю. Но прекрасно замаскированная, не так ли? До поры до времени она просто не существует, и сам мутант даже не подозревает, что он мутант. В курсе только его подсознание.

— Жутковатая теория, — признался Де Анца. — Вызывает странные образы. А доказательства есть? Мне кажется, вряд ли. И еще мне думается, что тебе ни за что не убедить ВКМ в необходимости исследований по этому вопросу. Кто тебя натолкнул на такие мысли? Луис?

— Луис в курсе, что он мутант.

— Но не больной. У него просто аномально высокий «Ай-кью», его возможности разнообразнее, чем у любого из нас. Правда, он развивался медленнее, зато потом быстро нагнал.

— Сейчас ему пятьдесят два.

— Жаль. Ему бы скинуть лет двадцать, — пожал плечами Де Анца.

— Ничего не поделаешь — не получится.

Бриден потянулся за наркотической сигаретой, задумался и передернул плечами. Ему показалось, что он зря тратит время. У них с Майком теперь мало общего — хотя еще месяц назад Бриден этого не замечал. Вокруг него словно выросла невидимая стена, отгораживая его от всех остальных. Найти бы того, кто возводит эту стену…

Бриден распрощался с Де Анцой и пошел искать общественную телекабинку.

Доктор Родни Ортега недовольно произнес:

— Я же просил не звонить мне, Илза.

Перед ним на экране показалась девушка в медицинском халате, с шелковистыми черными волосами и яркими губами. Она сообщила:

— Бриден вычислил слабое звено. Он сейчас будет здесь.

Ортега поморщился:

— Поспешили. Впрочем, и так было ясно. Но требовалось немедленно вмешаться и оградить Бридена от Спрингфилда. Илза, если бы можно было подстроить, чтоб он прошел тесты сегодня вечером…

— Вы уже обнаружили себя, и теперь остается только одно. Давайте расскажем ему правду.

— Всю?

— Ну, почти. Он успокоится, а иначе психодетекторы на базе его вычислят. Разуму Бридена нужно прикрытие.

Ортега покачал головой:

— Боюсь, слишком опасно. Если его перехватят, то введут скополамин — что тогда будет со всеми нами? Если ВКМ узнает о нашем существовании?

— Не стоит отпускать его сегодня на дежурство, — настаивала Илза. — Он знает или слишком много, или слишком мало. Дайте ему ключ к разгадке — другого выхода нет, — а рот заприте на замок.

— Но как?

— При помощи регулятора. Мнемонический пробел.

— Рискованно.

— Вы впадаете в маразм, — разозлилась Илза. — Нет выхода — если только Уродец его не подскажет.

— Не подскажет, нет. Но мы можем вытянуть из него нужные ответы.

Девушка скривилась:

— Это оружие нельзя пускать в ход.

— Почему, можно. Кажется, у меня есть идея подходящего объяснения. Тогда придется откорректировать наши планы…

— Так мне начинать действовать? — устало осведомилась Илза.

— Д-да… наверное, можно. Войди в контакт с его регулятором, но, умоляю, будь осторожнее.

Она кивнула и отключила телесвязь.

Бриден чувствовал опасность — она проступала и в навязчивой безликости помещения, каких в городе тысячи, и в нарочитом равнодушии девушки, развалившейся перед ним на диванчике в небрежной позе, и в ее темных сочувствующих глазах, и в ее невозмутимой уверенности. Шикарная медсестра натолкнула его на сомнения. С чего бы ей прозябать на окраине у такого непопулярного терапевта, как Спрингфилд?

Бриден начал с данного вопроса.

— Вас действительно это занимает? — поинтересовалась девушка. — Во время звонка вы как-то невнятно изъяснялись.

— Я уверен, что доктор Спрингфилд умер не своей смертью. Мне… мне кажется, это я мог стать его убийцей.

Она вытаращила глаза в неподдельном изумлении, но Бриден не смотрел на нее: его взгляд был прикован к телеэкрану над головой девушки.

— Я думал о латентных мутациях, — пояснил он и изложил теорию, которую обсуждал с Де Анцой, но на этот раз применительно к себе.

Возможно ли допустить, что он — латентный мутант? И при определенных обстоятельствах мутация становится доминирующей, что выражается в сверхчеловеческих возможностях?

— Спрингфилд, умирая, пытался мне что-то сказать, — продолжил Бриден. — Мисс Картер, куда делась медсестра, которая сегодня утром встречала меня в кабинете? Когда я уходил, ее уже не было — вы заступили на ее место. Не понимаю, почему, но меня это смущает. Просто невероятное стечение обстоятельств, надо полагать. Объясните же мне…

— А почему вы не обратились в полицию? — спросила она.

Бриден безнадежно махнул рукой. Илза Картер откинулась на спинку дивана и испытующе на него посмотрела.

— Тогда бы вы узнали, что медсестра Спрингфилда попала в транспортную аварию. Она мертва. К сожалению, нам пришлось ускорить события, а вовремя избавиться от нее мы не успели. Она видела, как мы расправились со Спрингфилдом.

Как ни странно, первое, что он испытал, было облегчение. Спрингфилда убили они — кто бы за ними ни скрывался. Уже легче…

Бриден встал. Илза Картер вскинула руку — в ее ладони сверкнула круглая пластина, напоминающая компакт-диск. В центре ее, словно крошечный глаз, блестела линза.

— Сядьте, Бриден, — приказала девушка. — Я все объясню. Учтите, этой вещицей я могу парализовать ваши силы или вовсе убить вас — как Спрингфилда.

Бриден сел.

— Вы и так меня убьете, — произнес он.

— Нет. Вы нам нужны. Мы вас выбрали потому, что вы, пожалуй, единственный в мире человек, способный нам посодействовать. Вы, и только вы. Кто знает, когда еще так удачно сойдутся обстоятельства. А сейчас… они сошлись. Мы — подпольная организация, и мы преследуем определенные цели.

— Вы — неокультуралисты?

— О нет, — улыбнулась она. — Мы никогда не обременяли себя названиями. Неокультуралисты и прочие группировки безобидны — пока. Для ВКМ они ничто. Другое дело — мы. Наша цель — свалить Комитет.

Бриден подался вперед. Илза Картер повертела в руке диск, и линза в его центре ярко сверкнула. Бриден снова откинулся назад.

— Нас немного, — продолжила она. — Так легче сохранить секретность.

— Я вам не верю, — вмешался Бриден. — Ведь ВКМ… Невозможно что-то предпринимать втайне от Комитета.

— Возможно, — заверила Илза. — Ведь о ваших снах в Комитете не знают, верно?

Земля стала уплывать из-под ног Бридена. Озноб, лишивший его твердости, смешался с мерной дрожью механизма, находившегося за шесть тысяч миль от кабинета. Он спросил себя, есть ли у разума своя критическая масса и может ли рассудок устоять, достигнув ее. Бриден усомнился в этом. Он посмотрел на экран визора и подумал о Маргарет. Воспоминание о ней вернуло ему душевное равновесие.

— Мы хотим избавиться от ВКМ, потому что считаем это единственным средством избавления, — говорила Илза Картер.

— Избавления от чего? Мир и так в безопасности…

— Да, как больной в каталептическом ступоре. Знаете, почему цивилизация остановилась в своем развитии? Из-за одного упущения. Спасение мира зависело от события, которое должно было произойти, но не произошло.

— Какого?

— Третьей мировой войны, — категорически заявила она. — Она должна была случиться еще сто лет назад. Но поскольку ее не произошло, мы сейчас намерены это исправить.

6

Все это походило на грубую шутку. Бриден сидел и смотрел на девушку. Он не знал, что сказать. Он не был готов к общению с явными безумцами. Речь девушки звучала вполне здраво, но слова не могли быть здравыми — и не были.

Тем не менее девушка не походила на сумасшедшую.

— Позже я расскажу вам о себе, — продолжила она. — Разумеется, я в оппозиции. Это не столь важно, но все мы в оппозиции, наша организация состоит из оппозиционеров. Иначе и быть не может, или нам не стоило бы объединяться или вступать в ряды мятежников. Только так мы можем поддерживать равновесие в обществе и не терять рассудок.

— Рассудок! — вырвалось у Бридена.

— Надеюсь, вы понимаете, что вы не в своем уме, — заметила она. — О, разумеется, вы приспособились к этому миру — к миру психопатов! Если кто-то еще и доволен жизнью, так это «ишаки» или ваша приятельница Каролина Коул там, на острове. Она счастлива просто смотреть на лампочки и нажимать кнопки, но такие специалисты сейчас в меньшинстве. Человек не будет тянуться к технике, если его не томит тайная жажда. Нынешнюю жажду утолить непросто — а при нынешнем строе совершенно невозможно. В результате мы живем в застое.

— Но безопасность… — вмешался Бриден, втайне удивляясь, что спорит с ней. — Ядерная война…

— Это реальность, с которой стоит считаться. ВКМ кое-что проглядел, Бриден. Он забыл, что наша планета — не единственная. Опасность грозит отовсюду. Сейчас, может быть, не настолько, но в конечном счете… ВКМ наверняка удивится, узнав, что мы не одни во времени и пространстве. Да, мы летали на другие планеты, но что там — за пределами? Не думаете же вы, что во всей галактике не найдется цивилизации, подобной нашей?

— Но они дали бы знать…

— Галактика огромна, — сказала Илза, — а время и пространство безбрежны. Когда-нибудь к нам прилетит межзвездный корабль, а мы — в соответствии с законом — должны будем его уничтожить, чтобы никто не нарушал нашего уединения. Все это может обернуться для нас самым незавидным образом, и лично я многое бы отдала, чтоб взглянуть на последствия. Но мне некогда ждать космических пришельцев: человечество скоро достигнет упадка и погибнет или лишится рассудка. С тех пор как ВКМ у власти, людям навязывают чуждые им социальные и психологические модели, поэтому подавляющее большинство — сумасшедшие. Этого никто не замечает, поскольку безумие стало нормой. Но помочь этому можно, и сейчас уже впору применять шоковую терапию. Прогресс остановлен. Можно доказывать, что статус-кво — идеальная утопия, если забыть, что люди развиваются. Невозможно сохранять душевное здоровье, не используя всех возможностей личности, даже когда речь идет о полнейшем идиоте.

— Если кто и ненормален, так это вы, — промолвил Бриден. — Вы представляете себе, что такое ядерная война?

Илза странно взглянула на него:

— Да, Бриден, представляю. Я ее видела, и видела последствия. — Она сдвинула брови: — Однажды на свет появился мутант, психически неполноценный: врожденное слабоумие. Его гены под воздействием жесткого облучения перепутались, по всем параметрам он был абсолютно нежизнеспособным плюс недоношенным. Несколько месяцев его держали в инкубаторе. Его отец — один из наших руководителей. Он случайно обнаружил, что детеныш-урод в результате мутации приобрел необычные способности — странный дар, доставшийся ему при рождении. Это явление до сих пор никто не исследовал. Можно определить его как предвидение, хотя это слово не передает сути. Уродец заглядывает в предполагаемое будущее и в периоды просветления рассказывает, что видел там. Именно так мы получили это оружие, — она еще раз повертела в ладони сверкающий диск, — и еще многое другое. Мы располагаем особыми телеприставками, которые помогают организации сохранять секретность. Уродец описал нам мир будущего — такой мир, где… он гораздо ближе к утопии, чем нынешний. Мы зовем этот мир Омегой — по понятным причинам, хотя он больше соответствует началу, чем завершению.

— Если будущее таково, — осторожно заметил Бриден, — зачем вам его менять? Поспешными действиями вы рискуете свернуть с пути и не достичь своей… Омеги.

— Или наоборот — наши действия приведут к ней, — возразила она. — Пока не знаю. Существуют переменные, которые нам не до конца понятны. Уродец иногда толкует о совершенно невообразимых вещах. Одно остается яснее ясного: Третьей мировой войны не избежать. Последствия скажутся очень быстро, при современном развитии техники все произойдет молниеносно. Наступит ядерный холокост, а непосредственно за ним — децентрализация государств. Следом грядет бактериологическая война; в ней выживут немногие. Зато исследования получат новый толчок, невиданный со времен Второй мировой войны. Бриден, на Омеге продолжительность жизни будет не меньше двух веков — практически без болезней, потому что патологиям там нет места. Люди смогут полностью реализовать себя. Врачи, художники, земледельцы — для них исчезнут любые ограничения. Они полетят к звездам. Гении не будут умирать, едва достигнув творческого подъема. Мутанты… они, конечно, развиваются медленнее, и в нашу эпоху у них просто не хватает времени, чтобы оказаться на пике своих возможностей. Но на Омеге и к семидесяти годам они не будут дряхлыми стариками. Там никто не станет бесполезно чахнуть!

— Ладно, — произнес Бриден, — я вас прекрасно понял. И все-таки я не согласен. Без ВКМ вам не обойтись.

— Хорошо они вас обработали! — отрезала Илза. — Заставили думать по наводке! Зачем тогда, по-вашему, нам насылать на вас повторяющийся сон?

— Вы… Что вы сейчас сказали?

— Об этом и собирался вам сообщить доктор Спрингфилд, — пояснила Илза. — Он обнаружил, что вас загипнотизировали — постгипнотическое внушение. Как видите, прежняя проработка была достаточно мощной — нам бы никогда не удалось добиться, чтобы вы под гипнозом взорвали реактор. Зато мы смогли внушить вам, что вы совершаете это во сне, при этом зная, что спите. Так мы подготавливали ваше подсознание — почву для факта, который предстоит воспринять вашему сознанию. Сейчас мы уже можем убедить вас, что правы, — а два месяца назад не могли. Если бы мы не начали менять образ вашего мышления, вы бы сейчас не сидели передо мной. Еще два месяца назад у вас была бы одна мгновенная реакция — вцепиться мне в горло.

Бриден старался удержать свое поведение и мысли под контролем.

— Вам не удастся взорвать реактор, — сказал он. — Там надежная охрана.

— Тогда, возможно, повезет вам. Вы один из доверенных физиков-ядерщиков, и у вас наверняка есть такая возможность.

— Да, я мог бы. Но не буду. Не рассчитывайте, что я сделаю это, даже под гипнозом.

— Вы единственный из всех ведущих физиков мира, кого можно попытаться убедить, — медленно произнесла Илза. — Мы выбрали вас после многочисленных тщательных проверок. Психологически вы тот, кто нам нужен. Вот что вы сделаете: возвращайтесь на остров, отдежурьте смену, а завтра прямо с утра отпроситесь в отпуск. На отдыхе мы вас окончательно убедим взорвать ядерный реактор. Когда вы вернетесь к работе, вы это совершите.

— Очень сожалею, но меня уволят уже сегодня вечером — по результатам психологической проверки. Врачи — Медицинское управление — узнают все, что вы мне тут рассказали, даже если бы я хотел скрыть это от них. А я вовсе не собираюсь скрывать.

— Они не узнают. Мне пришлось кое-чем с вами поделиться, потому что вы уже заподозрили неладное. У вас к нынешнему моменту накопилась масса вопросов — вопросов без ответа. Если бы вы вернулись на остров с таким грузом, проверка выявила бы некий сдвиг в вашей психике. Теперь же вы знаете правду; вы больше не считаете себя мутантом и воспринимаете опасность осознанно, принимая ее. Вы собирались передать наш разговор — напрасно надеетесь. До завтрашнего утра вы даже не вспомните о нем — пока ваш регулятор не напомнит вам. Так мы убережем и себя, и вас, пока вы будете на острове.

— Мой регулятор?

— Тот, кто вас загипнотизировал. Тот, кто навевает вам сны. И тот, кто появился на телеэкране в кабинете Спрингфилда. Он и погрузил вас в мнемоническую амнезию в тот момент, когда я убивала доктора. Видите, Бриден, у нас нет сострадания. Мы бы предпочли по-хорошему, но не можем полагаться на случай. Ваше сегодняшнее дежурство может существенно угрожать нам, но мы сознательно идем на риск, потому что нуждаемся в вас, учитывая ваше место работы. Итак, вы забудете об этом разговоре. Ваш разум избавится от терзаний, хотя вы и не будете осознавать, что получили ответы на свои вопросы. Не думаю, что хоть один из тестов сможет выявить гипноз, осуществленный вашим регулятором.

Она опустила руку с диском, и линза пропала из виду. Бриден неуловимо наклонился вперед, одновременно отставив одну ногу.

— У моей жены скоро будет ребенок, — произнес он. — Я не хочу, чтоб он появился на свет посреди ядерного хаоса. Вы можете сколько угодно твердить о своей правоте, но я-то вижу, что вы ненормальны. Поэтому…

— Даже если ваш сын — или дочь — не окажется слабоумным, он в любом случае будет душевнобольным из-за того, что вырастет под гнетом ВКМ. Разве вам не хотелось бы, чтоб ваш ребенок жил в мире, не знающем болезней, в духовно свободном обществе? Чтобы он мог рассчитывать по меньшей мере на два столетия жизни? Бриден, если бы ВКМ не удушил Третью мировую войну в самом зачатке, медицина уже шагнула бы на тысячу лет вперед. Мы бы забыли само слово «болезнь»…

От телеэкрана послышался голос, и в первое оглушительное мгновение Бриден не поверил своим ушам, но глаза послушно признали то, что отказывался воспринять разум, — лицо Маргарет, его жены. Она произнесла:

— Прости, милый, но у меня не было другого выхода. Я уже давно сделала свой выбор.

Бриден не сводил с нее глаз:

— Так ты мой… регулятор? Это ты гипнотизировала меня?

— Да, Джо.

— И ты состоишь в этой… шайке психов?

— Да, Джо. Но тебе стоит побольше узнать об этих… психах, прежде чем ты примешь решение. Они уникальные люди, позволившие себе перешагнуть границы. Понятно, что их возможности ограничены: непросто вести секретную деятельность под носом у властей. Но в физике, химии, медицине, бактериологии им нет в мире равных.

Рот Бридена непроизвольно дернулся.

— Маргарет…

Он растерялся.

Взгляд жены остался неподвижен. Она продолжила:

— Например… Да, наверное, пора тебе рассказать, милый…

— Прямо сейчас? — предостерегающе вмешалась Илза.

— Да. Послушай, Джо. Биологи представили мне полный отчет о моем состоянии здоровья. Они убеждены, что дела обстоят наилучшим образом. Но наша… шайка психов провела дополнительные тесты с помощью реагентов, которые Комитету даже не снились. Пройдет не один год, пока он разрешит медикам их изобрести, но… но я…

Илза сидела неподвижно, ее глаза безжалостно блестели. Бриден рывком поднялся и подошел к экрану.

— В чем дело, Маргарет? — спросил он.

— Карцинома.

— Рак… — вырвалось у Бридена. — Они лгут!

— Нет. Не лгут.

— На ранней стадии… излечимо…

— Только не с нашей медициной. Бактериологические и вирусные исследования остаются под запретом — это для тебя не секрет. В мире будущего, на Омеге, рак смогут лечить, но Уродец не знает, каким образом. Технологии ему неподвластны, он не в состоянии заглянуть в микроскоп грядущего и рассказать нам, как получить антитела. Необходимо отыскать средство здесь и сейчас, но я, наверное, умру, не дождавшись этого, а наш ребенок унаследует раковую предрасположенность. Перед смертью мне непременно хотелось бы знать, что карциноматоз любой степени тяжести все же излечим.

— Маргарет, — произнес Бриден и смолк.

Она кивнула.

— Да-да, я о ребенке. Джо, ты ведь и сам мог оказаться раковым больным или страдать от другой, пока неизлечимой болезни. Знай — я не отказала бы тебе в эвтаназии, поэтому сейчас без всяких колебаний…

Дальше Бриден не расслышал: мир вокруг него погрузился в белое молчание.

Неожиданно белизна и тишь рассеялись, и он обнаружил, что сидит в реактивном самолете, летящем на запад. Далеко внизу простирался Тихий океан, а стремительный лайнер будто нацелился на закат. Бриден попытался вспомнить, чем он занимался после того, как ушел от Де Анцы, но скоро оставил эту затею. Откуда-то из глубин сознания всплыли картины театра, ресторана…

Он подумал: «Отдежурю ночь — и в отпуск. Поеду к Маргарет. Может, хоть с ней меня не будут одолевать сны. Нельзя, чтобы Медуправление узнало об этих снах!»

Ортега раздраженно покосился на экран:

— Я очень, очень занят, Илза. Поступила новая информация от Уродца. Я пока не знаю, как к ней относиться.

— Я ненадолго. Дело не терпит отлагательства. Брат Бридена, Луис, и физик по фамилии Де Анца сегодня посовещались, и у них возникли кое-какие вопросы. Они оба собираются навестить меня. Мы же не можем убить и их — лишний шум нам ни к чему. Может начаться расследование, и нас обнаружат.

— Надо бы убрать их.

— Ортега, они пригодятся нам на Омеге — и тот, и другой. Конечно, с ними еще предстоит много работать, но они выдающиеся специалисты, особенно брат Бридена. Он, кстати, мутант. Мне кажется, если есть другие пути, убивать не стоит.

— Мы не можем допустить расследования по этому делу. Бриден должен остаться работать в реакторе.

— Да, — кивнула Илза. — Регулятор его загипнотизировал, и Бриден вернулся на остров. Он по-прежнему боится потерять место, поэтому не проговорится о снах. Все остальное он позабыл, и мне представится удобная возможность покопаться в его подсознании. Завтра в нужный момент он все вспомнит, но к тому времени мы уже приберем его к рукам. Убедить его будет далеко не так просто, как нам казалось. Несомненно, между ним и братом существует серьезное соперничество… — Она вдруг задумалась. — Постойте, у меня возникла идея. Мне подумалось: может, попытаться сыграть на их конкуренции, чтоб подтолкнуть Бридена в верном направлении?

— Наш главный козырь не в этом.

— Он теперь знает, что у его жены рак, — продолжила Илза. — Возможно, жалость подхлестнет развитие событий, а может, и нет. Никто не знает в точности, а меж тем мы должны склонить его на нашу сторону, пока он в отпуске. Когда Бриден вернется к работе, его задача — взорвать реактор.

Ортега нетерпеливо произнес:

— Илза, вся надежда на тебя. А я сейчас обрабатываю новые сведения, я занят с Уродцем.

— Вы его лечите?

— Не совсем. Я… в общем, расскажу позже, когда выясню подробности. Но… дар Уродца — не в предвидении. Он видит вовсе не будущее.

Илза удивленно уставилась на доктора:

— Разве Омега — не мир будущего?

— Я не знаю, что это за мир, — ответил Ортега, — но, думаю, мы скоро все выясним.

Прошло шесть часов, а Ортега все еще возился с аппаратом. Он пока не понял назначения этого механизма, но послушно следовал указаниям Уродца. Тот неподвижно покоился в резервуаре с закрытыми глазами, изредка пошевеливаясь, а иногда надолго замолкая. Впервые период его мысленного просветления был столь продолжительным, хотя и стоил мозгу немалых усилий — дважды Уродец принимался рыдать, находясь на грани нервного истощения.

Тем временем работа над аппаратом понемногу продвигалась. Прежде такое было им не под силу, теперь же Уродец мог описать, что видит на Омеге. Он и раньше рассказывал о совершенно невообразимых механизмах, но ни разу не дал отцу даже набросков их конструкций. Сейчас он наблюдал за строительством подобной машины, происходившим, судя по всему, на Омеге, и передавал Ортеге все нюансы ее создания, а доктор шаг за шагом воспроизводил их у себя в лаборатории.

— Ток, — произнес Уродец после долгого молчания. — Подключи ток.

Ортега соединил провода и включил реостат. Уродец потребовал:

— Еще. — И через некоторое время: — Еще сильнее.

Когда он в очередной раз велел увеличить напряжение, Ортега возразил:

— Нельзя. Мы и так уже превысили норму потребления. Нас могут вычислить.

— Нужно больше. Он пытается…

Ортега подвинул реостат вперед на одно деление. Уродец комментировал:

— Все изменилось. Даже смешно. Они словно ополоумели. Теперь они гоняются за… кем-то вроде бизона.

— Ополоумели?

— Постой, вот снова эта машина. Еще напряжения. Еще… Он велит нагнетать мощность.

Ортега стиснул зубы и, опасливо посмотрев куда-то вверх, повернул рукоятку до конца. Неожиданно в помещении раскатисто прогремел чей-то голос:

— Алло. Алло. Вы меня слышите? Вы меня слышите? Алло!

— Я вас слышу, — ответил Ортега. — Откуда вы говорите?

— Вы меня слышите? Алло!

— Призраки подступают, — пробормотал Уродец. — Я больше не… не могу…

— Алло! Ваш аппарат не завершен, либо его надо настроить. Не удается связаться с разумом-проводником…

— Призраки. Пожирают. Мне нужно…

— …пытаемся связаться с вами. Мы в силах помочь. Нам известны ваши затруднения — мы узнали о них через разум-проводник вашего мутанта. У нас в руках ядерная энергия; мы подчинили ее себе и хотели бы…

— Призраки подступают… Я не хочу… Мозг открыт… Нет, нет, не надо…

Пот струился по лицу Ортеги. Он перевел взгляд с монстра на аппарат, затем снова взглянул на Уродца. Голос гремел:

— Необходима настройка связи, иначе общение будет затруднено: я вас не слышу. Что случилось с разумом-проводником? Мы потеряли с ним контакт.

— Призраки…

— Мы располагаем ядерной энергией. Мы в силах помочь…

— Теперь лучше. Я снова вижу Омегу. Или… нет… это не она…

— …ядерной энергией…

— Там, где была Земля… вспышка… светлая вспышка… как солнце. Произошла цепная реакция… да, по всей видимости…

— …помочь вам освободить атом…

— Раньше была одна Земля! Одна Земля!

7

Рыхлое лицо на телеэкране сохраняло невозмутимость. Его обладатель, несомненно, был азиатом. Действительно, отец Филиппа Йенга был родом с Тибета, и сыну передалась та особая гималайская безмятежность, равно как и ум — извилистый, словно критский лабиринт. Это был грузный, одутловатый человек, чьим коньком оставалась логика, хотя в последнее время он мало практиковал. Примкнув к организации, он пробавлялся случайными доходами, а в оставшееся время прорабатывал сложные вероятностные планы, которые ему предлагались. Он был разносторонне образованным дилетантом и сейчас обсуждал вопросы психиатрии с Илзой Картер.

— Я приехал туда, как только смог, — рассказывал он. — Когда Ортега перестал отвечать на мои телевызовы, мы решили, что ВКМ засек наше укрытие. Я отправился туда с одним никчемным сотрудником и заслал его внутрь. Оказалось, это не ВКМ. Все вышло из-под контроля, Илза.

Девушка отвернулась от экрана, чтобы мельком взглянуть на двух мужчин, неподвижно сидящих у дальней стены.

— Плюс эти двое, — добавила она. — Ты получил от меня сведения относительно Майкла Де Анцы и Луиса Бридена?

— Да, получил.

— Они пришли ко мне пять часов назад. Они ни о чем не догадываются, но им показалось, что с Джозефом Бриденом что-то случилось. Они узнали, что он заходил к Спрингфилду, что потом Спрингфилд умер, и потребовали подробностей. Я не решилась открыться им. Я ввела обоим тот — помнишь? — новый анестетик и погрузила в каталепсию. Теперь сижу и жду связи с тобой или с Ортегой.

Йенг моргнул крохотными глазками.

— Хорошо, Илза, я учел и этот фактор. Переправь их к Ортеге.

— Но они…

— Так проще всего. Передвижение скоро ограничат: неокультуралисты слишком уж шумят в последнее время. ВКМ решил их немного прижать — отсюда и возможные запреты: визовый режим, торговый таможенный досмотр. Обычное дело, три года назад тоже вводили такое эмбарго, но сейчас оно для нас — серьезная помеха. Сами неокультуралисты совершенно безвредны для ВКМ, но их развелось предостаточно, а Комитет даже не предполагает, что все эти беззубые группировки — идеальное прикрытие для оппозиции.

— Если наложат эмбарго, мне их не переправить под анестезией, даже в лабораторию Ортеги.

— Я уже послал тебе поддельные паспорта. Действуй по плану «пять дробь четырнадцать». Поняла?

— А, этот… ладно. Так что случилось с Ортегой?

— Пока точно не знаю, — ответил Йенг. — Пытаюсь протащить сюда одного из наших спецов, чтобы он выяснил причину. Никого подходящего поблизости не оказалось, а пробраться сюда непросто, к тому же нам нельзя рисковать. Илза, когда я проник к Ортеге, то застал его в истерике, а Уродца — в столбняке. Там же я нашел некое самодельное устройство, вещавшее мужским голосом. Связь односторонняя, то есть мы того человека, кто бы он ни был, слышим, а он нас — нет. Я думаю, что он с Омеги.

— Но, Йенг… Что же там все-таки произошло?

— Насколько я понял, — тщательно подбирая слова, ответил Йенг, — Ортега собрал этот аппарат — хотя и непонятно, каким образом, поскольку он не разбирается в технике. Вероятно, под руководством Уродца. Потом стряслось что-то такое, отчего у Ортеги начался приступ буйства, и он напал на Уродца.

— На своего сына?

— Случай нередкий, — отозвался Йенг. — Не стану вдаваться в нюансы, связанные с подсознанием. Короче, от перенапряжения или потрясения на Ортегу нашло кратковременное помрачение рассудка. Я дал ему успокоительное, но до сих пор опасаюсь за его состояние. Надеюсь все же, что он здоров и это скоро пройдет. Уродец… он тоже испытал шок — наверное, когда отец напал на него. Он погрузился в своего рода защитный ступор, не желает ни разговаривать, ни слушать, ни открывать глаза. А аппарат все трещит без умолку…

— А что он говорит?

— Он требует, чтоб мы закончили сборку механизма, но не может объяснить, как это сделать. Вероятно, он видел наш мир лишь урывками и не до конца улавливает разницу в уровне развития. Например, не все его слова нам понятны — скорее всего, технические термины. Несомненно, общение происходило через Уродца, но сейчас он нам не помощник.

— Вот это новость, — опешила Илза. — Йенг, ты понимаешь, что вся ответственность теперь ложится на тебя?

— Приходится признать, — согласился Йенг. — Хотя я силен не в действиях, а только в их разработке на бумаге. Но теперь… Что ж, приложу все усилия.

— Что делать с Джозефом Бриденом? Завтра?

— О-о… нельзя его упускать. Нелегко будет управиться.

— Попробуй через регулятора.

— Спасибо за идею. Когда получишь документы, тащи Де Анцу и Луиса Бридена ко мне. Рискованно, конечно, но…

— Я возьму охрану.

Толстые щеки Йенга заколыхались, когда он кивнул.

— Надеюсь, у тебя все получится, Илза, — добавил он. — Случись что — как мы будем обходиться без тебя?

Когда доставили пластиковые диски, Илза подошла к окну и посмотрела на улицу. На другой стороне уже ждали два стрелка: они будут сопровождать ее на протяжении всей операции и в случае необходимости применят оружие. Убьют сначала Илзу, затем Де Анцу и Луиса, а потом и себя. Говорящих свидетелей не останется. ВКМ, возможно, что-то и заподозрит, но доказательств у него не будет, и с того момента вступит в действие вспомогательный план, выводящий на ложный след. Тем не менее замысел оставался невероятно рискованным, и любая оплошность могла привести к непредсказуемым последствиям.

Илза придирчиво оглядела две мужские фигуры, застывшие на стульях без движения, затем прошлась по комнате, внося поправки. Она еще раз сверила нынешнюю окружающую обстановку с той, при которой гости были усыплены. Нигде нельзя допустить фальши: при пробуждении они не должны заподозрить, что прошло так много времени.

Часы — вот загвоздка. Илза взяла Де Анцу за запястье и перевела стрелки его часов вперед, на верное время, а часы Луиса Бридена оставила как есть. Потом она снова уселась на свой стул, убрала диски в ящик комода и отыскала замаскированную кнопку. Илза несколько раз надавила ее через равные промежутки времени — свет послушно вспыхивал и гас вслед за нажатиями.

На этот раз задерживать дыхание было необязательно. Комнату заполнил газ-нейтрализатор, без запаха и вкуса. Мужчины на стульях шевельнулись. Луис произнес, словно заканчивая фразу:

— …вероятно, делал какие-то пометки.

Илзу объял приступ паники: она успела забыть, о чем говорил Луис пять часов назад. Илза уставилась на свои ногти, внушая себе: «Я могу с этим справиться… запросто. Есть масса способов…» Де Анца рассматривал что-то позади нее. Нашел несоответствие? Что там могло измениться за пять часов?

«Отвлеки же его!»

Она потянулась к столику напротив, передумала и будто невзначай отвела назад руку. Ваза с цветами, стоящая рядом на подставке, опрокинулась, и вода пролилась Илзе на брюки.

Одежду, конечно, шили из водоотталкивающей ткани, но рыцарство еще не окончательно вышло из моды. К тому моменту, как общими усилиями уборка была закончена, Де Анца совершенно забыл о предмете своего пристального интереса, а Луис смог разъяснить, что имел в виду.

Телевизор подал звуковой сигнал. На экране появилось лицо, не узнать которое было невозможно, — один из верховных членов правления ВКМ. Он внимательно оглядел комнату и произнес с интонацией, хорошо знакомой любому человеку планеты:

— Мы получили ваше сообщение, Илза, и ждем этих людей. Приезжайте, но сохраняйте строжайшую секретность.

Экран погас. Никто бы не заподозрил в изображении подлог, потому что оно было настоящим: нарезка кадров из выступлений руководителя, склеенных таким образом, что движение губ соответствовало сказанным словам. Голос тоже был подлинный, но для получения нужных фраз звуковые модуляции пришлось определенным образом скомпилировать. В архиве организации хранились десятки поддельных видеопосланий на разные непредвиденные случаи, а для плана «пять дробь четырнадцать» подошло именно это. От Илзы не укрылось, какое впечатление произвело оно на Де Анцу и Луиса. Она улыбнулась и обратилась к ним уже другим тоном:

— Вот так. Извините, но раньше я не могла вам сказать. Ждала указаний.

— Но… — замигал Де Анца, — я не понимаю. А что происходит? Разве ВКМ…

Илза достала из комода пластиковые документы и, поигрывая ими, заявила:

— Я работаю в полиции. Вы, надеюсь, слышали — строжайшая секретность. Так и есть. ВКМ хочет поручить вам некое тайное задание. Вы согласны?

Оба машинально кивнули.

— Конечно, но ведь… у нас разная специализация, — засомневался Луис. — Хорошо ли вы подумали…

— Сами все увидите, — прервала его Илза.

В ее задачу входило только доставить гостей в лабораторию Ортеги — дальше ими займется Йенг.

— Если вы готовы, пойдемте.

Растерянные, они встали и послушно спустились по лестнице вслед за Илзой. Когда все трое вышли на улицу, Илза окликнула водителя монокэба. Два стрелка отправились следом, держась на почтительном расстоянии. Теперь можно было перевести дух: пока все складывалось удачно.

В рощице за городом Илза закапала своим спутникам в глаза белладонну — это вернее, чем повязка — и оставшуюся часть пути сама вела их по тропинке. Замаскированная дверь автоматически открылась при их приближении. В подвале Илза ввела им средство, содержащее пилокарпин, чтоб нейтрализовать действие белладонны, и отправилась разыскивать Филиппа Йенга.

— Я их доставила, — сообщила она, когда Йенг наконец появился и они уселись поговорить в одной из тесных комнатушек.

Их подземный штаб нельзя было назвать просторным — слишком велик риск обнаружения. Но гораздо большая опасность таилась в утечке энергии, которую ВКМ мог вычислить, а потом проследить, куда она расходуется.

Филипп Йенг сидел, откинувшись на спинку, похожий на фигурку смеющегося Будды, хотя его лицо было совершенно бесстрастным. В полном молчании он потягивал коктейль и курил сигарету.

— Ну, что дальше? — спросила Илза, теряя терпение.

— Ах, да, — очнулся Йенг, — извини. Я одновременно прокручиваю в уме десяток разных вариантов и набросков, которые пока невозможно внятно изложить. Сложно поддерживать связь с реальностью, нужна полная концентрация. Теперь я почти представляю, как ламы проводят дни напролет в созерцании нирваны. Я не очень-то гожусь для такой работы, Илза.

— Никого лучше все равно нет, — возразила она. — И ты не последний в нашей организации.

— Откровенно говоря, мы все ходим по лезвию ножа. Если не сейчас, так в будущем, когда наша программа вступит в силу. Итак, Де Анца и Луис Бриден… Значит, они уже здесь?

— Да. У нас не хватает людей, Филипп. Может, лучше их сразу убить?

— Не думаю. Пойми, Илза, это не малодушие. Иногда устранение бывает просто необходимо. Про нас сказано: «не мир, но меч». Однако я подумал об ущербе. Эти люди могут быть нам весьма полезны из-за их интеллекта.

— Нам или ВКМ?

— Некоторых мы ведь можем убедить. Неразумно убивать этих, даже не попытавшись уговорить вступить в наши ряды.

— У меня нет времени на словопрения, — резонно заметила Илза. — С ними наверняка придется повозиться.

— И у меня нет. Сейчас ни у кого здесь не найдется на это времени. Но потом мы сможем к ним вернуться. Пусть пока побудут под воздействием наркотиков, так безопаснее. Кто знает, не окажутся ли они скрытыми оппозиционерами, особенно Луис Бриден — он ведь мутант, если я не ошибаюсь? Можно попробовать оказать на него психологический прессинг. Если есть доступ к их досье, добудь эту информацию. Но теперь, когда они на месте, оставим их. Сейчас надо решать проблему с Уродцем и аппаратом Ортеги.

— Так ничего и не придумал?

— Кое-что, — медленно вымолвил Йенг. — Но доказательств нет. Даже эмпирическая логика тут не годится. Условно можно считать, что голос, исходящий из механизма Ортеги, поступает к нам с Омеги; но Омега — вовсе не будущее, как мы раньше думали.

— Другая планета?

— Та же планета. Это Земля, та же самая, но где мы сейчас… НЕ находимся.

Безмятежное лицо Йенга озарилось слабой улыбкой. Илза непонимающе смотрела на него.

— Это одно из потенциальных будущих времен нашей Земли, — пояснил он. — А для людей с Омеги — вот оно (тут Йенг с силой топнул ногой), одно из возможных будущих времен. Другой вариант вероятности. Омега — это Земля, избравшая иной путь развития, повернувшая не в ту сторону на одном из перекрестков прошлого. От голоса из механизма я узнал, что на Омеге была Третья мировая война; в отличие от нашего мира ее никто не предотвращал. Я пока не могу беседовать с тем человеком, но могу его слушать, а потом сопоставляю слова и делаю выводы. Пока самый важный из них такой: ядерная энергия не столь опасна, как у нас принято считать. Цепная реакция не в состоянии разрушить всю планету, поэтому мы можем разрабатывать дальнейшие планы. В худшем случае мы лишь немного продырявим материю — не более.

В голове у Луиса Бридена звучал голос, который нес сущую бессмыслицу. Луис старался не обращать на это внимания — ему было не до того. Он оборонялся.

Де Анца уже отключился: охранникам удалось всадить ему под кожу иглу. Луис тем временем продолжал защищаться, несмотря на явное неравенство сил. Он понимал, что их бунт — ошибка, но Де Анца начал первый, наотмашь ударив одного из стражей, и потом уже не было смысла отступать.

Луис старался не подпускать тех четырех с иглами: в такой тесноте одолеть его не составляло труда. Он отшатнулся, рукой нашаривая какое-нибудь средство защиты, и краем глаза увидел, как распахнулась дверь в стене. В проеме показалась Илза Картер, а за ней — огромного роста азиат с сонным выражением лица.

Эта заминка и решила исход дела. Охранники приблизились вплотную, Луис рванулся и в то же мгновение ощутил укол от иглы. Лица перед ним расплылись; все вокруг заструилось, как вода. Мышцы размякли; Луису показалось, что он летит в пропасть. Тем не менее его разум еще сохранял ясность и четкость, и Луис опять услышал голос, на этот раз сопровождаемый видениями. Некто настойчиво повторял: «Скажи им… скажи непременно… раньше была одна Земля! Цепная реакция…»

Потом наркотический туман заволок восприятие.

8

С самого рождения, точнее даже с момента зачатия человек — это олицетворенная война. Метаболизм в нем сражается с катаболизмом, разум — сплошное поле битвы, ориентации одолевают друг друга, сообразуясь с произвольно выбранной нормой. Многие довольно легко подстраиваются под окружающую среду, но все же никогда не достигают абсолютного покоя. Военные действия прекращает лишь смерть.

В тот вечер Джозеф Бриден получил краткую передышку. Она избавляла от проблем очень ненадолго: гипнотическое воздействие со временем должно было ослабнуть. Правда, его можно было возобновить, продлевая торжество бездействия — пагубное торжество. Но забыть о проблемах не значит разрешить их, иначе алкоголь и наркотики числились бы среди самых востребованных медикаментов.

Итак, Бриден получил передышку. Если не считать выборочной амнезии, с его памятью было все в порядке. Он не помнил лишь об Илзе Картер и о результатах своего дневного расследования. Забыл Бриден и о повторяющихся снах, но все остальное было на месте. Он по-прежнему чувствовал легкое недовольство, сосредоточившееся почему-то на Луисе, но и оно потеряло остроту. Колодцы сознания переполнились забвением, затопленные водами Леты, и в тот вечер Джозеф Бриден ощущал такое умиротворение, какого не помнил с самого детства.

Он прошел психотесты доступа без малейшей заминки и теперь сидел за шахматной доской напротив Каролины Коул, не обращая внимания на видеодатчики, направленные прямо на него. Не думал Бриден и о том монстре, что притаился, скованный, внизу, в самом сердце зиккурата. Не то чтобы он совсем позабыл о датчиках: в глубине души Бридена согревало осознание, что и его, стража, тоже сторожат. Подсознательно он ощущал поддержку этих невидимых мониторов. Здесь, под землей и под водой, в бездонном зиккурате, покоилась колыбель их безопасности, подлинный символ силы ВКМ — хранителя мира. Под ногами Бридена был спрятан укрощенный Змей Мидгард, краеугольный камень всего Комитета — ядерный реактор номер один.

Змей Мидгард. В ожидании хода Каролины Бриден мысленно и совершенно осознанно развил эту идею в концепцию, учитывая сложную, разветвленную структуру общественной организации, контролируемой ВКМ. Что же в конечном счете укротило гадину? Цепочка из невиданных звеньев, сделанных из птичьей слюны, — так, кажется? Тем не менее она получилась прочнее стали. Что ж, урановый реактор сталью не остановишь. И бор не поможет. Цепь и тут придется выковать из неосязаемых составляющих — из общественного самосознания, из стремления к миру, из доверия и передовых интенсивных технологий. Создав ее, предстоит по-прежнему придерживаться статус-кво — чтобы цепь не провисла или из нее не выскочило звено. А пока гадина укрощена, Змей Мидгард спит под землей, свернувшись в клубок…

— Шах, — объявила Каролина. — Предлагаю сдаться — наше дежурство заканчивается.

— Постой-ка, — задумался Бриден.

Он склонился над доской. Каролина встала, еще раз осмотрела панели инструментов, затем вернулась в кресло.

— Ребеночек спит, — обратилась она к Бридену. — Ты уже сделал ход? Да как же тебе удалось?

— Да, сделал, — коварно улыбнулся Бриден, и Каролина с сожалением убрала ферзя с опасного участка.

Бриден потянулся к ладье, переставил ее и провозгласил:

— Шах.

Каролина поспешно кивнула на индикатор времени:

— Времени закончить все равно нет. Большое облегчение.

Бриден направил одну из камер на доску и сделал цветной снимок неоконченной партии.

— В следующий раз доиграем, — пообещал он.

Каролина фыркнула:

— Целая неделя впереди. За это время я успею обдумать свой ход.

— Обратись к гроссмейстеру, — посоветовал Бриден.

— Сама справлюсь. Ну, пошли? Кстати, как Маргарет?

— Хорошо. В отпуск поеду к ней. Подожди, там что-то…

Громкоговоритель в стене велел Бридену зайти в Мед-управление. Он отправился туда почти с легким сердцем.

Ведущий психиатр доктор Хоуг все так же улыбался. В кабинете больше никого не было.

— Простая формальность, — пояснил он. — Совет на сегодня не созывали. Так, просуньте руку в это устройство. — Он подключил электроды. — Теперь расслабьтесь, возьмите сигарету, и давайте закончим поскорее.

— Что за программа на этот раз? — поинтересовался Бриден.

— Слова-ассоциации. Устраивает?

Хоуг повернул переключатель, и панель на стене залилась светом. На диаграмме появилась колеблющаяся красная линия, реагирующая на каждый поворот цилиндра. Рядом, периодически совпадая с ней, бежала точно такая же синяя линия — одна из прежних энцефалограмм Бридена. Хоуг, примостившись на краю стола, взял голубой листок и принялся его просматривать.

— Этот ли? Да, он. Итак, поехали. Хлеб.

— Масло.

На экране фиксировалось время реагирования. Синяя и красная линия совпали. Хоуг продолжил:

— Мужчина.

— Женщина.

— Пятьдесят шесть — восемьдесят шесть.

— Стабильный лантан.

— Секрет.

— Хранить.

— Уголь.

— Кэрри.

Так продолжалось до тех пор, пока Хоуг не отложил бумагу. Он подошел, чтобы снять шлем.

— Вполне прилично, — объявил он. — Есть небольшие отклонения, но в пределах нормы. У вас примерно те же реакции, что и полгода назад.

— Мы закончили?

— Почти. Надо ввести заменитель пентотала натрия — таков порядок. Это не обязательно, но вы и без меня знаете инструкцию. Закатайте рукав. Теперь просуньте руку в инъекционную камеру.

Бриден послушался. Внутри камеры ультрафиолет дезинфицировал ему кожу, фотоэлемент отыскал вену, обезболил нужный участок и сделал укол.

— Все, можете вынимать руку. Далее.

Хоуг достал другой листок и снова стал задавать вопросы. Вид у него был вполне довольный.

— На сегодня хватит, — наконец объявил он. — За вами еще укол антидота, а мне пора бежать: новые кандидаты ждут своей очереди. Сами справитесь?

Бриден ничего не ответил, только кивнул головой. Хоуг что-то пробормотал и вышел из кабинета, а Бриден резко выдернул руку из инъекционной камеры, так что игла прошла мимо. Из глубин подсознания всплыла некая мысль и с грохотом толкнулась в двери рассудка. До нее — всего один шажок. Какое-то слово или символ… Зодиакальный знак, буква… Буква «Р»…

Почему он не принял противоядие? Интуиция? Заменитель пентотала очень быстро рассосется и сам собою, но пока он в состоянии помочь Бридену ухватить ту отчаянно верткую, юркую мысль…

Бриден встал и вышел из кабинета. Выбраться из зиккурата было делом автоматическим — всем управляли роботы. Он уже сидел в реактивном самолете, взявшем курс на Нью-Йорк, когда память его прояснилась.

В кабинете доктора Хоуга механизм-регистратор, подсоединенный к инъекционной камере, проперфорировал клише особым символом и передал информацию на экранирующее устройство, которое ее обработало и вывело следующую запись:

«5.34 утра, вторник, 7 июля 2051 года. Нейтрализующий препарат пентотала по результатам теста не был введен хранителю Джозефу Бридену. Инъекционную камеру номер восемнадцать отправить на техническую экспертизу с целью проверки исправности механизма».

Рак.

Вот оно, ускользающее воспоминание. Бриден его поймал, и следом его окружили другие смутные отголоски. Раньше они были слишком невесомы, чтобы их разглядеть, зато теперь обрели плоть.

Один в автопилотируемом реактивном самолете, Бриден сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку мягкого сиденья, и в его памяти один за другим всплывали призраки.

Теперь он уже все знал. Он все вспомнил. Илза Картер. Абсолютно все.

Мысли давались с трудом. Воспоминания стремительно блекли; лекарство теряло силу, и вместе с ним уходили подробности.

Илза Картер — Нью-Йорк. Она его там ждет. Если он попадет к ней в руки — в ее руки и в руки организации, что стоит за ней…

Маргарет?

Но ведь… она его регулятор! Маргарет гипнотизировала его. Да, именно она — его собственная жена…

Рак.

Раздался звуковой сигнал, и на потолке вспыхнула надпись: «По курсу — Нью-Йорк».

Хоуг… Надо рассказать Хоугу. Бриден потянулся было к визору, но раздумал и сильно сжал виски ладонями.

Что станется с Маргарет, если ВКМ все раскроет? Нельзя держать такое в секрете, немыслимо.

В секрете… В чем же секрет? Бриден изо всех сил пытался сосредоточиться, чтоб не забыть. Стоило ему уцепиться за один из факторов, как все другие пропадали из виду. Вот уже почти невозможно связать воспоминания воедино. Лекарство больше не действовало, а гипноз регулятора вновь набрал силу.

Нужно время. Бриден поспешно дотянулся до переключателя визора и выпалил:

— Измените курс на… Сан-Франциско.

Это название первым пришло ему в голову. Вслед за этим все новообретенные воспоминания окончательно рассеялись.

Илзе Картер потребовалось десять минут, чтобы узнать о происшествии, — так быстро, насколько позволяли ее возможности. Разумеется, ей сразу удалось выяснить, что Джозеф Бриден не долетел до Нью-Йорка. Не составило труда убедиться и в том, что курс самолета был изменен в сторону западного побережья. Необъяснимость этого поступка тревожила ее. Илзе оставалось лишь в строжайшей тайне позвонить в Сан-Франциско местному агенту их подпольной организации. Она передала ему инструкции, а затем связалась с Йенгом и объяснила ситуацию.

— Плохи дела, — прокомментировал он. — Будем держать кулачки на удачу. Когда обнаружите Бридена, сразу доставьте его ко мне, договорились?

— По мере возможности. ВКМ пока не снял эмбарго; неокультуралисты бушуют. Международные поездки ограничены. Но, думаю, для такой фигуры, как Бриден, препон чинить не станут. Будем стараться.

— Не забывай, что можно подключить его регулятора, — напомнил Йенг. — Но сама не думай рисковать. Ты нам нужна, Илза, пока еще нужна.

— Мы разработали ложный след, чтобы отвлечь внимание от исчезновения Де Анцы и Луиса Бридена. В ходе расследования выяснится, что они наняли вертолет и попали в тот самый ураган, что пронесся вчера ночью над Каролиной. По сведениям, их унесло в открытое море. Есть новости насчет них?

— Пока нет. У нас по-прежнему некому ими заняться, поэтому приходится держать их в отключке. Как только появится свободная минута — и лишний человек, — я бы хотел поскорее привести их в чувство и потолковать с ними, но сейчас почти все сотрудники на заданиях. Приходится, как улитке, на время втягивать рожки. Оказалось, что мы в последнее время чувствовали себя слишком вольготно, поэтому расследование может нас больно задеть. Я имею в виду кампанию ВКМ против неокультуралистов. Ребята очень уж резво взялись за дело. Вот если бы ты сама сюда приехала… Мне бы не хотелось никому перепоручать Де Анцу и Луиса Бридена. И в семантике ты разбираешься лучше всех.

— Я попытаюсь, — пообещала Илза. — Но не забывай, что главная наша забота теперь — Джозеф Бриден.

— Да, — согласился Йенг. — Как бы хорошо было поговорить с Ортегой, но он невменяем.

— Психопатология?

— Нет. Сначала это была просто истерика, а потом… Понимаешь, Илза, он ведь уже не молод. Сердце слабое. В общем, с ним что-то творится, и я не могу понять, что именно, — я ведь не медик. Сейчас его осматривает один из наших врачей. Кстати, вот и он. Созвонимся позже.

Йенг нажал кнопку, и экран погас. Затем он обернулся к только что вошедшему доктору:

— Ну, что?

Врач был в ярости:

— Если бы ВКМ в свое время не запретил исследования, сейчас я, наверное, вылечил бы Ортегу. Но я не могу: в его организм попал вирус, дремавший до вчерашнего потрясения. Теперь болезнь уже не остановить.

— Что за вирус?

— Возможно, просто ринит — по крайней мере поначалу. Средство от обычной простуды нашли еще восемьдесят или девяносто лет назад. Тогда ВКМ позволил создать антигриппин, потому что в те времена еще не был уверен в своей мощи. Но за девяносто лет вирус мутировал, и прежние снадобья не годятся для новой разновидности. Насморк претерпел эволюцию, причем радикальную. Теперь он может оказаться смертельным — по крайней мере, без антитоксина, которого у меня нет.

— Я, конечно, слышал, что микробы мутируют, — заметил Йенг, — но чтобы — как вы сказали, ринит? Им часто болеют?

— Это вирус, а не микроб, — перебил его доктор, — великий притворщик. Приспособляем до чертиков. Его проще простого принять за сходную патологию — например, за атипичную пневмонию, — а дальше начинается интересное. Человек вроде бы умирает от атипичной пневмонии, и его лечащий врач делает об этом соответствующую запись, потому что так велел ему ВКМ. Возможно, он даже подозревает, что к чему, но, здраво рассудив, воздерживается от вопросов.

— Что будет с Ортегой, — спросил Йенг, — раз нет антитоксина?

— Что ж, кое-какие наработки имеются. Я уже не первый месяц тружусь над этим, но какой, к черту, с меня спрос? Исследования приходится проводить тайно, да еще время от времени показываться на люди. Мне не хватает ни времени, ни оборудования. Я постараюсь помочь Ортеге, но от прогнозов пока воздержусь. — Сорвавшись, он выпалил: — Просто счастье, что эти малявки еще не переродились в чуму!

— Действуйте, — невозмутимо велел Йенг. — Если наш план сработает, будут вам исследования. Должны быть. Что с Уродцем?

— Там уже не человеческая патология. Он в шоке. У него атаксическая афазия: звуки не складываются в слова. Речь не идет о повреждении коркового слоя, но тут примешивается другое — теперь он не может написать, что хочет выразить. Это очень редкая форма. Плюс частичная амнезия. Не забывайте, Йенг, что Уродец — мутант и его патологию вылечить гораздо труднее, чем обычную болезнь. Очевидно, он перенес некое потрясение и замкнулся в своем сознании. С нами он общаться не в состоянии.

— Но он хотя бы сохранил рассудок?

— Откуда же я знаю? — резонно переспросил доктор.

Луис Бриден не мог освободиться от наркотического дурмана. Вдобавок его осаждали видения, а в мозгу кто-то торопливо нашептывал едва различимые слова: «Передай им, скажи… отрезан от мира. С тех пор, как родился. С тех пор, как достиг осознания. Все вокруг — зелень полей, небесная синева — не для меня… Парализован, не могу ни писать, ни разговаривать… Если бы они не отворачивались всякий раз, как говорят со мной!.. Это отец?.. Он убьет меня, но слова останутся… Наверное, в глубине души он давно мечтает убить меня… Я для него — инкуб… Отче наш, иже еси на небеси… Грядет царство… А они не ведают… Слепящий белый ужас в небе… Скажи же им, скажи, скажи… Прежде чем…»

Луис Бриден застонал, пошевелился и смутно ощутил укол, после чего погрузился в более глубокое забытье.

Йенг сидел возле аппарата и вносил заметки в блокнот. Рокочущий голос, доносившийся из механизма, после прохождения через наскоро сооруженный трансформатор стал тише, зато гораздо яснее.

— Я не понимаю, в чем затруднение, — вещал голос. — Повторю еще раз все сначала.

Он начал быстро диктовать, а шариковая ручка Йенга сверяла пункты длиннейшего списка. Наконец, дойдя до конца страницы, она вернулась к одной из записей.

— То-то и оно, — заметил инженер, стоявший за спиной у Йенга. — В нашем мире нет ему соответствия.

— Что это?

— Похоже на некую плату для отклонения пучка электронов, потребляющую полтораста тысяч вольт — это не учитывая энергии на поддержку связи. На самом деле нужно гораздо больше, если мы хотим войти в контакт.

— Вы смогли бы смастерить подобное?

— Естественно, — мрачно ответил инженер, — если бы у меня был радиоизотоп с бета-излучением. Дайте мне ядерный реактор, и я дам вам изотоп — правда, не сию минуту, потому что на это уйдет время. На Омеге и нужные технологии есть, и ядерные реакторы не бездействуют, а в запасниках хранятся все необходимые изотопы. Наверное, так. А у нас нет ничего — ни мощностей, ни времени. Я мог бы собрать фортепиано посреди Сахары, если бы мне дали год на горные разработки, на плавильный процесс и на все прочее. Я мог бы сконструировать эту плату или ее заменитель, если бы у меня были достаточные запасы графита, керамический завод и урановый реактор, плюс необходимая для производства энергия. Ну, и несколько других пустячков. Вы хотите, чтоб я сыграл Бетховена на двух клавишах! Тем не менее я не отказываюсь подумать. Правда, за результат не отвечаю.

— Попробуйте, — попросил Йенг, и инженер, хмыкнув, ушел.

Голос из аппарата настаивал:

— Если бы вы могли отвечать мне, дело бы пошло гораздо быстрее. Не понимаю, что случилось с нашим посредником.

«С Уродцем?» — мысленно спросил Йенг.

— Я не могу выйти с ним на связь. Что ж, давайте еще раз проверим список. Ваш мир на пороге кризиса, и если мы вам не поможем… Итак, список. Во-первых, базовая схема…

Последовали разъяснения.

— Все понятно? Думаю, у вас найдутся нужные материалы, в том числе электроэнергия. Вы меня слышите? Теперь я даже в этом не уверен. Но все же я продолжу консультировать вас. Беда в том, что со вчерашнего дня мы потеряли связь с вашим миром. ВКМ мог обнаружить вовлеченность Бридена. Если они вышли на след, может статься, что я сейчас с ними и говорю. Но риск оправдан: для меня столь же невозможно проникнуть в ваш мир, как и вам — в мой.

«Почему же?» — все так же безмолвно спросил Йенг. Вероятно, мыслительные процессы на Омеге текли сходным образом, потому что голос продолжил:

— Не помню, объяснял ли я вам… Различие энергетических потенциалов. Слишком велика разница напряжения между нашими континуумами. Все дело в энтропии; в некоторых вероятностных мирах происходят явления, которые усиливают энтропию, — например, так бывает при зарождении сверхновой звезды, — и разность потенциалов в миллион вольт может уничтожить целую планету, если на нее обрушится такой поток энергии. У молнии действует тот же принцип — уравнивание потенциалов. Молния способна нанести серьезный ущерб, а звуковое сообщение возможно и без передачи энергии. Здесь важен резонанс и правильный выбор тоники — для этого и нужен инструмент, построенный под моим руководством. Когда вы наладите передатчик, он уже будет настроен на волну моего приемника, а дальше дело за звуковыми колебаниями. Уродец был первым на связи, а Ортега…

Голос смолк. Йенг подался вперед всем своим массивным телом, словно хотел физическим усилием пробиться сквозь стену более прочную, чем время или пространство.

— Ортега, — повторил голос. — Это Ортега? Вы — Ортега?

После долгого молчания он продолжил:

— Я уже сказал: я допускаю, что обращаюсь сейчас к ВКМ, но беру на себя смелость надеяться, что это не так. Теперь я попытаюсь выражаться яснее… хотя я уже все это разъяснял, и очень подробно, когда впервые наладил с вами общение с помощью аппарата — механизма, который собрал Ортега под моим руководством. Инструкции ему передавал Уродец. Но я не знаю, что происходит у вас в данную минуту. Вероятно, у вас случилось нечто непредвиденное, иначе Уродец не прервал бы контакт. Возможны два варианта: первый — я сейчас обращаюсь к ВКМ; второй — меня слушает кто-то из подпольной организации Ортеги. В первом случае мои слова могут только ухудшить и без того безнадежное положение, да еще заронить сомнения в умы членов ВКМ. Вот это было бы интересно! Во втором случае — что ж, постараюсь помочь вам, как и пытался помочь Ортеге. Повторю то же, что говорил и ему. Слушайте внимательно.

Йенг проверил, включено ли записывающее устройство.

— Меня зовут Джон Ван Бурен; я потомок президента Ван Бурена…

Далее Джон Ван Бурен кратко изложил историю Омеги, совпадающую с историей того вероятностного мира, в котором жил сейчас Йенг, но лишь до некоего переломного момента, случившегося более ста лет назад, в 1946 году. Если представить события в виде газетных заголовков, то они выглядели бы так:

11 августа 1945 года. «Коммюнике: японцы сдались!», «Акции на лондонской бирже взлетели на 7 пунктов: Сити охвачен небывалой паникой», «Заседание Конгресса по мирному урегулированию назначено на 5 сентября».

20 августа 1945 года. «Возобновлены переговоры с японскими посланниками», «Прежняя модель власти разбилась, упав с 11-го этажа», «Разбойное нападение в Джерси: убита молодая девушка», «Карлики одолели гигантов: мошенники на американском фондовом рынке», «Устали беспокоиться? Избавьтесь от проблем с помощью нашего чудодейственного препарата!» (На правах рекламы.)

1 апреля 1948 года. «Блокада Берлина Советами».

31 января 1950 года. «У Соединенных Штатов будет водородная бомба».

23 июля 1951 года. «Уполномоченный по вопросам перемирия от Объединенных Наций прибыл в Корею».

3 августа 1951 года. «Всплеск рабочих беспорядков», «Суды Линча в Миссури и Калифорнии».

10 сентября 1952 года. «Попытка возрождения ООН».

29 сентября 1953 года. «Мятежи в африканских колониях».

5 июля 1954 года. «Возрожденная ООН требует всемирного разоружения».

29 июня 1955 года. «Резкое повышение курса акций», «Устали беспокоиться? Избавьтесь от проблем с помощью нашего чудодейственного препарата!» (На правах рекламы.)

30 июня 1955 года. «США вступили в войну!», «Ядерные бомбардировки в крупнейших городах», «Приказ Макартура о контрнаступлении».

10 июля 1955 года. «Всеобщая эвакуация городского населения».

12 августа 1955 года. «Начало бактериологической войны».

9

Джон Ван Бурен признался:

— Мне кажется, основная проблема разрешилась тогда, когда наш мир как отдельно взятое целое осознал, что у свободы две стороны: сначала «свобода от», а уже потом — «свобода для». Если бы мы изначально упустили вторую составляющую, анархия могла бы продолжаться бесконечно. Требовалось сильнодействующее средство, ведь после девятьсот сорок пятого года мир не выздоровел ни физически, ни морально. У нас для этого были все возможности — и, как ни обидно, к ним прибавлялось столько же политической коррупции, застарелых социальных и расовых противоречий и хорошо знакомых настроений типа «грабь-и-наплюй-на-всех-остальных». Можно составить длинный «черный список» стран и событий: Великобритания и ее политика в Индии и Палестине, Россия и ее «железный занавес», гражданские войны в Китае… Но и Америка не имеет права бросать в них камни. Разумеется, если не брать в расчет горстку стран типа Швеции, мы были практически единственным демократическим государством в мире, да только все наши свободы были «свободами от», а не «свободами для». Мы заблуждались, как и все прочие, поэтому в конце концов Третья мировая война все-таки случилась; наш мир, в отличие от вашего, не смог ее предотвратить… Как она началась? Атомная бомбардировка. За ней последовала эвакуация городского населения и децентрализация. Потребовались контрманевры — настал черед биологического оружия. Тогда пришла чума. У нас, например, были разработки по так называемой «новой бубонной чуме»; мы их продолжили — создали вакцину, провели иммунизацию, а потом заразили территории противников, а те напустили на нас свои микробы. В результате мутаций возник новый тип бактерий, который и вызвал пандемию. Стало очевидным, что необходим мир — после того, как население существенно сократилось… Получилось так, что мы напоролись на меч, который сами выковали. На протяжении десяти лет после перемирия, принятого по умолчанию, все трудились ради единой цели: мы сплотились в борьбе против крошечного вируса-мутанта, грозившего истребить оставшихся в живых. И мы выиграли эту битву. К тому времени у нас накопилось немало новых изысканий. В том числе мы нашли способ увеличивать продолжительность жизни… Мне сейчас девяносто четыре года — самый расцвет. Надеюсь, что проживу лет двести или даже больше. В любом случае до двухсотлетнего рубежа мой мозг сохранит активность, и я смогу накапливать знания, учиться и находить применение своей эрудиции — в том числе практическое. Может быть, потому мне и удалось первым установить контакт с вашим миром: у меня на это хватало и знаний, и времени. А ваши люди угасают, даже не достигнув семидесяти лет… У нас не царство Утопия. Мы его и не ищем; мы не оставляем попыток добиться еще большей продолжительности жизни. Наш мир едва вступил в пору расцвета — мы во многом новички. Наши ракеты летят в космос! Если даже снова начнется война, она лишь проредит ряды человечества, но всех не уничтожит… Конечно, наша планета далека от совершенства: мы пока не до конца избавились от болезней, но они не имеют ничего общего с хворями, мучившими людей столетие назад. От тех мы давно нашли лекарства. Вирусы продолжают мутировать, но мы держим процесс под контролем; наши лаборатории оснащены по последнему слову техники. Медицина — одна из авторитетнейших наук на нашей планете; на нее никогда не жалеют средств. Не знаю, случалось ли подобное в вашем мире, но у нас примерно сто лет назад конгресс отклонил ходатайство о выделении одного миллиона долларов на раковые исследования, хотя уже тогда было очевидно, что этих средств хватит, чтобы победить болезнь. Потом конгрессу пришлось не раз раскошелиться!.. Да, мы все еще несовершенны. Но наши недостатки — ничто по сравнению с вашими. Ваш мир заражен психопатией. ВКМ не снимает с общества смирительную рубашку, начиная с тысяча девятьсот пятидесятого года. Вы слишком задержались в отроческом возрасте. Правда, ваша организация все-таки отдает себе отчет в происходящем и пытается как-то исправить положение… Я занимаюсь телепатическими изысканиями; посредством их я и вышел на Уродца. Мне потребовалось целых три года, чтобы наладить с ним контакт — настолько тесный, чтобы донести до него нужные сведения. Это как раз и случилось несколько дней назад, а до того момента я неустанно процеживал его сознание, извлекая из его образных видений картину вашего мира… Повторяю: ВКМ необходимо уничтожить, иначе вы погибнете. Я сделаю для вас все, что в моих силах. Но если вы предполагаете, что я научу вас получать смертоносные лучи, то зря надеетесь: они вам не помогут. Механизм-передатчик, сконструированный вами, действует по принципу резонанса и одинаково хорошо работает в обеих системах, но не упускайте из виду главное: уже целое столетие наши миры следуют разным вероятностным программам, и уровень энтропии у них тоже разный. У вашего мира отличный от нашего энергопотенциал — миллиарды вольт разницы. Нам в свое время пришлось пересмотреть многие формулы, изменилось даже введенное Эйнштейном понятие массы-энергии. Но, как я уже говорил, в вашем мире все же можно сконструировать аппарат, производящий колебания определенной частоты; когда он будет завершен, я смогу слышать вас… Что касается Уродца — честно говоря, я не понимаю, почему утерян контакт с его сознанием. Он в состоянии воспринимать вероятности, и для этого ему не нужен никакой аппарат: его мозг содержит достаточно коллоидной субстанции. Этот дар был у него латентным с самого рождения, он ведь мутант, причем мутант необычный. Мы тоже пока до конца не разобрались в законах вероятностей. Здесь следует учитывать принцип неопределенности Гейзенберга, а когда мы переходим на уровень ядерной физики и начинаем вплотную заниматься генами, то видим, сколько еще неразрешенных вопросов стоит перед нами. Возможно, в случае с Уродцем мы наблюдаем сдвиг генов, может, он — своеобразный генный перекресток. Сам факт его зачатия — уже невероятность, но локус вероятия допускает алогичности. Так или иначе, но Уродец чувствует вероятности.

«Значит, все же не предвидение, — размышлял Йенг. — Но, судя по записям Ортеги, его видения не всегда соответствовали миру, о котором рассказывал ему Ван Бурен, — недаром же голос называет их „образными“. Другие вероятностные направления? Или все-таки — предвидения?»

— Запомните одно, — продолжал внушать голос с Омеги, — ядерный взрыв не так смертоносен, как вы себе воображаете. Не опасайтесь за Землю — она уцелеет. А пока существует сама планета, на ней сохранится и человечество, и цивилизация. Возможно, чтобы двинуться вперед, вам сначала придется сделать значительный скачок назад, но мы на это пошли — и, возможно, выиграли в главном: избавились от мнимых чудищ, наводящих ужас на человека в течение сотен тысяч лет. Промышленная революция могла практически немедленно избавить наше общество от преждевременного старения и многих недомоганий, например болезней сердца: их было нетрудно победить, если хорошенько постараться. Но никто не старался. Застойные привычки, доставшиеся обществу от прежних времен, не давали возможности развиваться. До девятьсот пятьдесят восьмого года не проводилось никаких серьезных исследований по мозговым кровоизлияниям. Изучение прогрессирующих микроинсультов явилось первым ударом по преждевременному одряхлению организма. Когда-то они заинтересовали Альвареса, но он признал их неизлечимыми. Нам же удалось с ними совладать… Запомните также, что перед тем как прийти к «свободе для», надо получить «свободу от». Как раз это — камень преткновения для серой массы. Если вспомнить времена Второй мировой войны, все охотно признавали, что наука сделала гигантский шаг вперед, что малая толика средств, затраченных на войну, вполне могла пойти на технологические изыскания, и затраты, несомненно, окупились бы. Но все ждали прецедента. Конгресс медлил, и все медлили… До тысяча девятьсот сорок первого года ядерные исследования носили случайный характер. Когда же явился прецедент, государствам ничего не оставалось, как начать изучение атома — или погибнуть… Сейчас ваш мир на пороге краха. Вам пора избавиться от ВКМ. Вы пытаетесь заделывать прорехи в дамбе, которые исчисляются уже тысячами. Разрушьте эту дамбу. Осуществите свой замысел. Пусть Бриден взорвет урановый реактор. ВКМ исчезнет с лица Земли — правда, вместе с некоторым количеством людей. ВКМ умрет, но само человечество выживет. Первоочередная, жизненно важная задача — разрушить ядерный реактор номер один. Пока вы этого не сделаете, все усилия обречены на провал. Для массового сознания ядерные реакторы — краеугольные камни, на которых зиждется власть Комитета. Лишившись символа, реальность станет уязвимой для атаки.

Голос смолк. Йенг сидел неподвижно, созерцая стоящий перед ним аппарат. Он пытался проницательным умом совместить услышанное с невообразимо сложными вероятностями, заложенными в его память. Мировое устройство — вещь непростая: колеблющиеся факторы воздействия, отклоняющиеся вероятности да еще всевозможные осложнения.

Он легонько потер лоб. У Йенга болела голова — несильной, ноющей болью. Он вдруг ощутил необъяснимое раздражение. Такие вычисления должны выполнять специальные машины, создать их вполне под силу современной инженерии. Разумеется, при ВКМ их конструировать никто не разрешит.

Итак, его мозг должен заменить такую машину. Но будучи человеком — и далеко не столетним, без знаний и опыта, присущих почтенному возрасту, — Йенг осознавал, что не может претендовать на непогрешимость. Малейшая оплошность памяти приведет к полному провалу.

Не мог он и переложить ответственность на подчиненных. После эмбарго ВКМ, ограничивающего передвижение, в распоряжении Йенга осталось не так много сведущих сотрудников. Искалеченная, почти парализованная организация должна была кое-как ковылять к намеченной цели. Если бы удалось выполнить программу-минимум — найти Бридена, проникнуть в реактор номер один и осуществить ядерный взрыв — тогда чаша весов, склоняющаяся к провалу, взлетела бы вверх, к успеху.

Интересно, разыскал ли уже доверенный человек Илзы в Сан-Франциско Джозефа Бридена?

Не разыскал. До Сан-Франциско Бриден не долетел.

Путешествуя на реактивном самолете со сверхзвуковой скоростью, не слишком любуешься пейзажем, и Бриден узнал, что достиг западного побережья, только когда на потолке зажглась предупредительная надпись. Он с трудом вспомнил, что, оказывается, передумал лететь в Нью-Йорк, но затруднился с объяснением почему. Понимая, что немедленная смена курса самолета вряд ли может быть абсолютно гарантирована, а особенно сейчас, во время отпуска (Бриден посвятил последние полчаса прослушиванию сводок новостей, откуда и узнал об охоте на неокультуралистов и международном эмбарго), он все же взял микрофон визора и запросил направление на Денвер. Лайнер описал в небе гигантскую дугу и стал набирать высоту, нацелившись на восток вместо запада. В конце концов он приземлился в аэропорту Денвера, в то время как в Сан-Франциско специальный агент Илзы Картер напрасно поджидал свою жертву.

Бриден нанял вертолет и тут же настроил связь, чтобы вызвать жену. Маргарет дома не оказалось, но автоответчик сообщил, что она скоро вернется. Тогда Бриден откинулся на спинку кресла и попытался определить, откуда взялось это странное помутнение разума. Полного расслабления, испытанного ночью, теперь как не бывало. От него осталось неясное и тревожное ощущение какой-то ошибки, упущения, слишком смутное, чтобы в нем разобраться.

Какой-то символ, или слово, или знак — но какой? Усилием воли Бриден прогнал эти мысли и с удовольствием представил, как отдохнет за неделю рядом с Маргарет. Заманчивая перспектива — так ему казалось, пока он не взглянул в глаза жены. Тогда его сознание заволокло туманом.

Возвращение происходило поэтапно, под воздействием постгипнотических команд. Время от времени Бриден ощущал проблески сознания и отмечал, что находится то в Миссури, то в Огайо, то в Пенсильвании, испытывая при этом настоятельную потребность застолбить следующий пункт пребывания и безотлагательно связаться с Маргарет посредством визора. Каждый такой этап был отдельным звеном пути, во время которого Бридену не требовалось ни думать, ни наблюдать. Ведомый гипнозом и специальным агентом, он в итоге добрался до секретного убежища.

Все, что произошло потом, не назовешь иначе как смутным и странным. От Бридена ничего не требовали. Его не понуждали к каким-либо действиям — лишь предлагали выслушать, уяснить и понять. Время для принятия решения еще не наступило. Словно во сне — а Бриден и вправду спал наяву — он безропотно следовал за кем-то по подземным коридорам и помещениям, слушал и наблюдал, не задавая вопросов, хотя почти все, что ему довелось там увидеть, было передано в наш мир с Омеги, то есть оказалось для Бридена совершенно новым. Он все еще находился во власти гипноза, интенсивность которого то ослабевала, то возрастала, в зависимости от требуемого эффекта. К нему вернулись утраченные обрывки воспоминаний: признания, сделанные Илзой Картер у нее на квартире, и смысл зодиакального знака. Но Бриден по-прежнему оставался лишь зрителем бурно разворачивающейся вокруг него деятельности. От него уже ничего не скрывали, это было очевидно. Напротив — и Йенг, и другие настойчиво втолковывали ему информацию о подпольной организации, об ее целях, задачах и этапах развития. Вместе с Йенгом он прослушал запись голоса, пришедшего с Омеги. Вместе с Илзой Картер он наблюдал, как Луису и Де Анце вводят успокоительное. Он видел Уродца — монстра, неподвижно покоящегося в резервуаре.

Тем временем голос с Омеги не умолкал, и Бриден слушал его в числе прочих. В какой-то мере ему все это даже нравилось. Никакой ответственности, не надо беспокоиться о пище, одежде и крыше над головой — только смотри и слушай. Он отвлеченно оценивал происходящее, а если новые знания и входили в противоречие с первоначальной психологической установкой, то тоже лишь отвлеченно. Но, пусть и неосознанно, некие внутренние процессы уже начали выстраивать остов решения, которое он в конце концов должен был принять. Когда явился подходящий случай, привычка сама выбрала для Бридена определенный тип поведения.

Йенг, погруженный в бесконечные вычисления, упустил из виду один из факторов. Он забыл, что Джозеф Бриден — человек неординарный. После долгих и кропотливых поисков организация остановила свой выбор на том, кто удовлетворял ее запросам с точки зрения психологических данных и социального статуса. Были и другие, впоследствии отвергнутые претенденты — тоже хранители на урановых реакторах и тоже легко поддающиеся прессингу. Но только у Бридена обнаружилось некое неучтенное свойство, не вполне поддающееся анализу, что-то вроде латентного позитивизма, пустякового je ne sais quoi,[2 — Бог знает что (фр.).] неведомым образом ускользнувшее от цепких опытных глаз подпольных ищеек. Суть их донесений сводилась к трем пунктам:

Джозеф Бриден имеет доступ к ядерному реактору номер один;

Джозеф Бриден поддается психологической обработке;

Джозеф Бриден после принятия решения способен на весьма активные действия.

Не сразу, после долгой череды дней, Бриден стал ощущать, что в его мозгу зажглась искра, — ему даже подумалось, что она всегда тлела где-то в глубинах разума. Теперь же она разгоралась все ярче, и ее отблеск странным образом успокаивал его. Стоило Бридену сесть перед экраном визора в ожидании связи с регулятором, то есть с Маргарет, как где-то в сознании вспыхивала блестящая холодная точка, перебивая эмоции от появления жены. Впервые он убедился, что гипноблок действительно существует и что эта искра — часть его самого. Так человек, ни разу в жизни не открывавший глаз, все же чувствует изменение освещенности даже сквозь веки.

Бриден подверг свою личностную деформацию анализу и пришел к выводу, что гипноблок преодолим. Трижды пытался он вытащить себя из засосавшего его гипнотического болота, чтобы каждый раз опять вернуться обратно, потому что срок еще не пришел. Бриден продолжал ждать и слушать, в то время как в его мозгу происходили удивительные преобразования.

Тиски эмбарго, наложенного ВКМ, становились жестче день ото дня. Неокультуралисты, признанные безобидными фанатиками, под давлением перешли к открытому неповиновению. Было ли оно вызвано обычным протестом или за ним следовало различать более глубокие мотивы, сходные с теми, что двигали Йенгом и Илзой? Ни тот, ни другая этого не знали. Обоим было лишь известно, что тиски ограничений сжимаются, уменьшая численность сотрудников в их секретной штаб-квартире. Большинство членов организации вынуждены были ни на йоту не отступать от своих социальных ролей, не осмеливаясь выкраивать время на выполнение распоряжений Йенга. Таким образом, груз задач распределялся среди тех, кто остался в наличии, и вскоре в убежище уже катастрофически не хватало сотрудников.

Бриден сомнамбулически раскачивался, сидя на диванчике, когда к нему подошла Илза.

— Пойдем, Джо, — встряхнула она его. — Вставай, пошли со мной. Мы получили новое сообщение с Омеги.

Он медленно поднялся. Неожиданно между его разумом и той яркой искрой пробежал контакт. Бриден непроизвольно потянулся к стержню, прикрепленному к поясу Илзы, и выдернул его из зажима. Оружие упало, зазвенев об пол. Девушка отпрянула, вытаращив глаза на Бридена, но тот недвижно стоял и смотрел на нее невидящим взглядом, словно ожидая чего-то.

Илза нагнулась за стержнем, и Бриден ударил ее ребром ладони по затылку. Она беззвучно свалилась на пол и застыла у его ног. Бриден поднял девушку, положил ее на диван и подобрал стержень. Он понятия не имел, как пользоваться им, но сейчас это не имело значения: Бриденом управляло нечто, превосходящее логику, — или наоборот, Бриден сам управлял им. Теперь предстояло выбрать правильную сторону.

Бриден подошел к гладкой стене помещения. Ему ни разу не доводилось иметь дело со здешними замками, но он ловко и быстро провел рукой над замаскированным фотоэлементом — и дверь открылась. Рядовой сотрудник, стоявший за ней, немедленно подтвердил свой ничтожно низкий статус тем, что рухнул под напором беззвучного опаляющего залпа смертоносного стержня. Бриден никогда не пользовался таким оружием, однако сумел с ним справиться.

Он вышел в соседнее помещение, прошагал по коридору и открыл еще одну дверь. Продвинувшись на два стремительных шага, Бриден понял, что он на верном пути. Разряд, выпущенный другим охранником, не задел его, зато Бридена оружие не подвело.

Потом он наткнулся на одурманенных Де Анцу и Луиса. В углу комнаты стоял шкафчик. Бриден распахнул дверцы и обшарил взглядом полки с расставленными рядами препаратов. Выбрав одну из бутылочек, он нашел шприц для подкожных инъекций и вытащил его из стерильной упаковки. Затем проворно — впервые в жизни — он ввел обоим пленникам нейтрализующее средство.

— Пошли отсюда, — сказал им Бриден, когда оба очнулись.

10

Все вместе двинулись обратно тем же путем. Де Анце не терпелось расспросить Бридена, Луис же не проронил ни слова. Они взяли оружие убитых охранников, и Бриден объяснил спутникам, как оно работает. Он предложил:

— Давайте сначала убьем Йенга. Нельзя позволить ему сбежать — даже для ВКМ будет непросто выйти на его след. Пойдемте же.

— А что, черт возьми, здесь происходит? — тупо спросил Де Анца.

— Тише. Пошли.

Луис, повертев в руках оружие, нахмурился и исподлобья посмотрел на брата. Вид у него был озадаченный.

— Джо, — нерешительно произнес он, — эта штука… может убивать?

— Да, сейчас может. Может и парализовать, если пожелаешь.

— Как?

Бриден нетерпеливо, двумя быстрыми движениями показал ему.

— Пошли, — кивнул он на одну из стен.

Прямой коридор привел их в просторное помещение, где находился Йенг. Там же, в резервуаре, неподвижно покоился Уродец, а рядом стоял аппарат, собранный Ортегой, и оттуда доносился все тот же внятный голос.

Йенг что-то обсуждал с инженером. Бриден едва шевельнул смертоносным стержнем, и помощник Йенга упал замертво, а сам Йенг стремительно обернулся во вращающемся кресле. Голос из-за его спины обращался в пространство, но никто уже его не слушал. Йенг положил руки на колени и уставился на Джозефа Бридена.

— Выходит, мы проиграли, — спокойно заключил он. — Мы так и не смогли вас убедить.

— Убедить в чем?

— В том, что мы занимаемся правильным и нужным делом.

Бриден через плечо обратился к Де Анце:

— Майк, отступи немного назад. Теперь держи его на прицеле. Ты понял? Если он чуть двинется, стреляй не раздумывая.

Затем он обернулся так стремительно, что Луис Бриден не успел совершить задуманное.

— Брось оружие, Луис, — произнес Джозеф Бриден, — или я убью тебя.

Луис не спешил выполнить его требование.

— Подожди, Джо, — сказал он. — Ответь мне на один вопрос: ты собираешься убить и Уродца?

Де Анца, не сводя глаз с человека под прицелом, вопросительно хмыкнул.

— Разумеется, — ответил Бриден. — Впрочем… что успела рассказать тебе Илза Картер?

— Почти ничего. Я узнал… из других источников.

— Только что ты пытался оглушить меня. Майк, следи за Йенгом.

— Да, — признался Луис. — Видишь ли, я… Ты согласен выслушать?

— Пока я не вижу… — начал Бриден и смешался. — Я пока не решил, убивать тебя или нет. Я все это предполагал, но…

— Я телепатически связан с сознанием Уродца. Я теперь знаю, возможно, гораздо больше, чем ты, если только у нас с тобой не одна и та же мутация, Джо.

— Я вовсе не мутант… — произнес Бриден.

Слова застряли у него в горле, поскольку неожиданная мысль озарила его разум нестерпимо ярким сиянием, и ее блеск заставил Бридена засомневаться. Потом вспышка угасла, и он нерешительно произнес:

— Но… что же это? Что это такое? Я ведь сам избавился от гипноза… И я точно знал, что нужно сделать?

Тем временем внутренний голос напомнил Бридену о тех незначительных мелочах, которые ему пока не удалось привести к общему знаменателю. Что хотел сказать ему доктор перед тем, как умереть? Подозревал ли Спрингфилд о чем-то большем, чем обычный гипноз? Об измененных генах родителей Бридена… А сам Бриден ни разу не усомнился, когда его уверяли, что сам он, безусловно, избежал мутации…

— Пожалуй, я знаю ответ, Джо, — сказал Луис. — Среди вероятностей существует мир, где инстинкт стал доминантой, — он и управляет разумом, и формирует его. Так вот, инстинкт… в том мире это слово обозначает все, что может произойти с живым организмом. Неадекватного, я имею в виду, выходящего за рамки обычных тропизмов и таксисов,[3 — Тропизмы — ростовые движения стеблей, корня или листьев растений, вызванные внешним раздражителем. Таксисы — двигательные реакции простейших животных, низших растений, отдельных клеток.] встречающихся в животном и растительном мире. Но…

— Ты говоришь обо мне? — обеспокоенно перебил его Бриден.

— В общем, да. У нас подобные явления ни разу не встречались, но скрытые факторы налицо. Ты все-таки мутант, Джо, хоть и латентный, — точнее, был латентным до настоящего момента.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю — я догадываюсь. Зато у меня есть данные, позволяющие предположить нечто, еще абсолютно никому не известное. Я повидал другие миры…

Йенг смотрел и слушал. Его круглое лицо оставалось бесстрастным, а глаза ярко блестели. Де Анца, впившись пальцами в оружейный ствол, удерживал Йенга на мушке с тупым и ошалелым видом. Бриден, крепко сжимая огнемет, почти умоляюще поторопил брата:

— Ну же, Луис. Если это лишь инстинкт…

— На самом деле все это намного тоньше, неуловимее — своего рода высшее знание, происходящее из чувственных ощущений, не всплывающих на поверхность сознания. Те, кто живет в мире с подобной доминантой, знакомы с этим, но не досконально. Назови его ясновидением, предвидением, психокинетической дедукцией или… Я не знаю, Джо! Чем бы оно ни было, некое воздействие заставило его доминировать в твоей психике. Может, гипноз или нервные перегрузки. Все, что я могу сказать: ты хотел этого — и получил. Но самое главное теперь — как ты этим распорядишься.

Бриден, обращаясь главным образом к самому себе, произнес:

— Я и так знал, что надо делать… И сейчас знаю.

Он направил стержень на Луиса, но тот поспешно возразил:

— Обычный инстинкт самосохранения. Как насчет другого аспекта — сохранения вида? Разве ты решишь проблему, если убьешь меня?

— Говори, Луис, — поторопил Бриден. — И будь краток.

Луис бросил оружие на пол, затем отступил на шаг и прислонился к стене.

— Йенг, — позвал он, — послушайте и вы тоже. Я знаю о том, чего вы желаете достичь, гораздо больше, чем вы сами. Уродец многое видит и понимает, но у него не хватает опыта отобразить это наглядно. Пока я находился здесь в бессознательном состоянии, я все время был в контакте с его разумом, с его воспоминаниями и видениями. В их числе видения Омеги и многих других миров. Например, того, где доминируют инстинкты, — должен признаться, весьма процветающего. Но секрет их успеха — в контроле над евгеникой. Были и миры, раздираемые распрями, погруженные в нирвану или в полное небытие. Я не знаю, сколько их; некоторые так далеко, что невозможно ясно разглядеть. А за ними наверняка есть еще, и еще. Но… Так вот: я — мутант, и Уродец — мутант. Он ведь никогда раньше не общался с себе подобными?

— С вашим братом, — ответил Йенг. — Если считать его мутантом.

— Вероятно, Джо не силен в телепатии, — предположил Луис. — Зато у меня явные задатки. Все это время, пока вы удерживали меня под воздействием наркотиков, я был тесно связан с разумом Уродца и могу сказать, что повергло его в такой шок. На него напал отец. Ортегу вывели из себя слова собственного сына. Уродец способен воспринимать планы вероятностей. Он не может перенестись в прошлое или будущее, зато видит места пересечений вероятностной прямой с другими мирами, параллельными линии настоящего времени. На одной из таких прямых Земли не существует: ее разрушила цепная реакция.

По подземному помещению пробежала легкая волна паники. Луис меж тем продолжал:

— Линия прошлого сплошь и рядом пересечена такими вероятностями. При любом кризисе возникает своего рода развилка, и в результате получается не одно, а два вероятных будущих. Многие уже настолько отдалились, что их невозможно уловить — ни Уродцу с его психозрением, ни Ван Бурену с построенным на Омеге аппаратом межвероятностного проникновения. Впрочем, некоторые еще различимы. Примерно столетие назад линия времени вся состояла из таких перепутий. Одни вели к войне, другие — к миру. Вариант, схожий с нашим, предполагал переход полномочий на год к ООН, в то время как Соединенные Штаты вели пропаганду на территориях русского протектората. Но и этот вариант распался на вероятности: согласно одной, мы завоевали Россию, по другой — она сама покорила мир. Последняя из возможностей тоже дает раскол: в одном настоящем Советы правят до сих пор, в другом — нарастающая волна мистицизма и скрытого сопротивления со стороны Индии и Китая подорвала диктат русских изнутри… Только в двух мирах ВКМ сосредоточил власть у себя: в мире Альфа и… назовем его Бетой. Он ближе всего к нам: расхождение произошло около десяти лет назад, и Бета не успела слишком удалиться. Как раз в тот момент на Бете произошла неизвестная вирусная мутация, и там тоже не оказалось необходимых условий для исследовательской работы. Сейчас Бета вымирает… — Луис сделал паузу и потом спокойно закончил: — От чумы. Потому что принимать меры было слишком поздно.

Речь Луиса прошла мимо ушей Де Анцы: он смотрел и слушал, не воспринимая смысла. Но Бриден и Йенг не пропустили ни слова. Йенг сказал:

— В одном из миров цепная реакция привела к всеобщей гибели. А Ван Бурен утверждает, что этого не могло быть.

— Ван Бурен использует механический сканер, а сознание Уродца охватывает более широкие сферы. Он может продвинуться гораздо дальше по линиям вероятностей. Ван Бурен еще не все знает, а я видел тот мир посредством разума Уродца… — Луис обернулся к брату: — Джо, выслушай меня. Мы можем связаться с Ван Буреном, я знаю способ. Я почерпнул эти сведения от Уродца. Йенг не мог добыть их, потому что термины, используемые Ван Буреном, условны и переданы в устной форме. Но я-то видел аппарат, собранный Ван Буреном, видел глазами Уродца. Нам не хватает одной детали. Мы не можем получить эту электронную плату без радиоизотопа, но она нам и не нужна. Ван Бурен использовал такую плату, поскольку у него не было трудностей с материалом, но есть и другая схема, не столь продуктивная, более сложная, — она была ему ни к чему. А нам придется ее применить. Я расскажу инженеру, как сконструировать подходящую деталь. По крайней мере, смогу описать в общих чертах.

— Инженеру? — спросил Йенг, посмотрев на тело, распростертое на полу.

— Де Анца поможет. Или ты, Джо. Но… сперва ты должен сделать выбор. Я свой уже сделал. В нашем мире я сам всегда был уродцем, теперь я это понимаю. Я никогда не знал свободы — интеллектуальной, разумеется, — потому и тупел без дела, и играл в детские игрушки. Да и ты тоже. Что такое охрана Первого реактора? Это сохранение статус-кво. Но я увидел на примере Беты, каков результат его нарушения!

Бриден по-прежнему держал его под прицелом.

— Взрыв ядерного реактора будет означать… может означать гибель для всей планеты.

— Это произошло лишь однажды и в другой реальности. Почему же все другие планы вероятностей не постигла та же судьба? Почему такого не случилось с Омегой, где не один год пытались укротить атомную энергию? Что скажет твоя интуиция?

— Мне думается, — вдруг вмешался Йенг, — что ваш брат должен выбрать между двумя направлениями: самосохранением и сохранением всего человечества. Выбрав первое, он убьет меня — и вас, Луис. Если же он решится на второе…

— Он решится, — перебил его Луис, — если только его способность похожа на ту, что управляет увиденным мной неизвестным миром. Такой инстинкт никогда не смог бы стать доминантным и привести к процветанию, если бы не способствовал вечному сохранению человеческого рода.

— Луис, — обратился к нему Бриден, — удалось ли им на Омеге окончательно победить рак?

— Там я не встретил подобных случаев, — ответил тот, — хотя они, в общем, подходят под мою специфику. Не берусь утверждать наверняка, но, судя по развитости медицинских технологий, которые я наблюдал через разум Уродца, думаю, что удалось.

— Джо! — вдруг вскричал Де Анца. — Чего они от тебя добиваются?!

Ему никто не ответил. Возможно, психологическая установка заставила Майка Де Анцу целиться в Йенга: все же в этом мире, в состоянии статус-кво, Де Анца чувствовал себя на месте, и его разум закостенел, хотя Майк и был моложе Луиса и Джозефа Бриденов.

Скорее всего, первоначальная установка и побудила его попытаться устранить Филиппа Йенга. Зато инстинкт, проснувшийся в Бридене, не дал ему вмешаться, когда он спиной почувствовал приближение Илзы Картер. Она бесшумно вошла в помещение, и мощный залп ее оружия расплавил мозг Майка Де Анцы.

Наперерез ее выстрелу из огнемета Бридена вырвался луч — не смертоносный, а лишь парализующий. Он коснулся руки, в которой Илза сжимала оружие, и металлический стержень ударился об пол с мелодичным звоном, перекрывающим глухой стук от осевшего тела Де Анцы. Девушка удивленно оглядела компанию, потирая онемевшее запястье.

— Подожди, Илза, — поспешно произнес Бриден. — И ты, Луис. Я решился. Ведь я не помешал убить Майка, так?

— Но ты же не видел меня, — возразила Илза. — Ты стоял ко мне спиной.

— Мне не обязательно было видеть: я запомнил силу своего парализующего удара. И я прекрасно знал, когда ты очнешься и что потом предпримешь. Я мог выдать, но… инстинкт, наверное. Вот он и пригодился. Но и Майка я тоже… ценил. Ему повезло больше, чем нам: не придется глядеть на последствия грядущей реорганизации.

Йенг сохранял невозмутимость. Луис спросил:

— Значит, все же человечество?

— Не знаю, — ответил Бриден. — Честно — не знаю. Возможно, дело в бессознательной установке, которую мне внушали все последние месяцы, в повторяющихся снах — тебе о них ничего не известно. Неожиданно для себя я обнаружил, что оказался по другую сторону. Моя работа никогда не значила для меня столько, сколько я о ней воображал. Мне ни разу не предоставлялась возможность…

— Обскакать меня? — улыбнулся Луис.

— Да, — вымолвил Бриден. — Вот она, истина.

— Мне тоже хотелось кое-кого перегнать, — кивнул ему Луис. — Человека, которого я считал невозможным в реальности. Того, кем я мог бы стать в других обстоятельствах, обладая интеллектуальной свободой. Возможно, и сейчас я способен осуществить кое-что из задуманного, хотя, боюсь, по большей части я уже бесполезен, даже если мы сумеем продлить жизнь и я проживу двести лет. Вперед, Джо, постарайся обскакать меня и — удачи! А я попробую перегнать того, кем я мог стать…

Взгляд Луиса остановился на аппарате позади Йенга.

— Джон Ван Бурен, — сказал он, — если бы я родился на Омеге или если бы прошлое этого мира было иным…

Бриден скосил глаза на тело Де Анцы.

— Интеллект и инстинкт, или как там его… — произнес он. — А чувства? Времени не остается. Надо найти способ связаться с Ван Буреном. Луис, что за приспособление ты собирался описать?

Они принялись за работу.

Вскоре цель была достигнута. Языковые барьеры могут препятствовать устному общению между культурами, но помог зрительный контакт, поскольку Луис использовал разум Уродца как библиотеку. Ван Бурену по-прежнему не удавалось проникнуть в сознание испытавшего шок мутанта, зато Луис сумел прочитать воспоминания Уродца, которые явились своего рода справочным материалом. Что касается аппарата двустороннего сообщения, то Джозеф Бриден был достаточно грамотным специалистом и разобрался в схемах и пояснениях, продиктованных Луисом. Итак, в конце концов…

Сообщение было налажено, и разговор между Омегой и Альфой состоялся.

— Итак, условно говоря, ваш мир — Альфа, — заключил Ван Бурен, — а наш — Омега. Они разошлись около ста лет назад. Несомненно, существует неисчислимое множество вариантов развития Земли, но только два из них похожи на Альфу, то есть на ваш мир. Бета отклонилась в другом направлении десять лет назад, когда вышла из-под контроля вирусная мутация. Я не могу связаться с ними, потому что у них нет своего Уродца, с которым можно было бы наладить первоначальный контакт. А есть еще вариант Гамма, отошедший от вашего тридцать пять лет назад, когда уран в реакторе неожиданно достиг критической массы.

— Я видел, — подтвердил Луис.

Йенг подался вперед и спросил:

— Значит, та Земля была уничтожена цепной реакцией?

— О нет. Гамма прекрасно сохранилась. Урановый реактор может взорваться без серьезного ущерба для планеты. Радиус поражения на Гамме составил около ста миль, не больше. Существенно, что за аварией последовал социальный взрыв: различные оппозиционные группы типа нео-культуралистов — подобные были и на Гамме — перешли к мятежу. Прежде могущество ВКМ удерживалось за счет сохранения статус-кво — надежности ядерных реакторов. Люди обычно ожидают защиты от облеченного властью полицейского, но если тот будет пренебрегать использованием оружия или, еще хуже, обратит его против беззащитных граждан… В общем, Гамма погрузилась в хаос, а потом и в анархию. ВКМ пытался бороться за существование и проиграл. В силу вступили волчьи законы. В руках у ВКМ до того были и моральное преимущество, и средства уничтожения, но первое было утрачено после взрыва ядерного реактора, а оружие смастерить не так уж сложно. Все повторилось — атомная бойня, децентрализация (как давным-давно на нашей планете), затем бактериологические войны. Сейчас Гамма понемногу возрождается — времени у них предостаточно. Им уже удалось значительно увеличить продолжительность жизни, поэтому исследователям теперь будет намного легче использовать практический опыт, накопленный, вполне возможно, за сотни лет.

— Они умеют излечивать рак? — спросил Бриден.

— Частично. Он, видите ли, тоже мутирует. У нас…

— У вас есть против него средство?

— Да. Наши мутирующие штаммы, так или иначе, сходны с вашими.

Луис поспешно задал Ван Бурену несколько вопросов и погрузился в сосредоточенную задумчивость.

— Нам это вполне по силам, — наконец вымолвил он.

— Рак излечим, — подтвердил его слова Ван Бурен. — При достаточных затратах и с грамотными специалистами вы сравнительно быстро с ним совладаете.

— Не торопись, Джо, — предостерег Луис. — На успех пока надеяться рано. Я сказал «по силам», что не значит — «немедленно».

— Почему?

— Время плюс оборудование. Пенициллин выращивают не один месяц, а еще потребуются мощности и аппаратура — лазер, ультрафиолет и так далее. Инсулин лечит диабет, но нужен целый промышленный комплекс для получения этого средства из поджелудочных желез забитого скота. Послушай, Омега опережает нас более чем на сотню лет — у нее было достаточно времени и ресурсов на подобные эксперименты. Есть ресурсы и у ВКМ, но Комитет никогда не даст разрешение на исследования; я считаю, что он практически отжил свое. Исследования подразумевают стабильность.

— Но ВКМ обеспечивает стабильность, — задумчиво заметил Бриден.

Йенг недобро глянул на него и спросил:

— Неужели?

— Волшебная палочка помогает в том случае, — вмешался Луис, — когда она у тебя в руках. Мы способны победить рак, но лекарство, подсказанное Ван Буреном, бессильно, пока мы не получим его здесь.

Все замолчали.

— Ван Бурен, вы сказали, что какая-то Земля была все же разрушена цепной реакцией, — вспомнил Йенг. — Что это за история?

— С тех пор, как вы мне сказали, я все раздумываю над тем случаем. Раньше я не рассматривал подобной вероятности. Впрочем…

Его перебил Луис, и они затеяли технический спор, который помог выявить одно важное обстоятельство.

— Уверен, дело как раз в этом, — заявил Ван Бурен. — В некоторых вероятностных вариантах земного развития людям удалось создать искусственные радиоэлементы — разумеется, помимо многочисленных известных изотопов урана. Например, я видел, что в одном из миров — правильно, Луис? — специалисты работали с радиоэлементами, которые нам на Омеге получить не удалось. По-видимому, на той погибшей Земле они и создали такой элемент — настолько мощный и неустойчивый, что цепная реакция вполне могла обратить их мир в прах. И обратила. На Омеге же мы постоянно имеем дело с радиоактивными элементами, знакомыми и вам; их надежность не вызывает сомнений. Взрыв на Первом реакторе наделает много шума — но не больше, чем нужно для ниспровержения ВКМ.

— Если только мне удастся проникнуть в реактор, — вмешался Бриден.

Луис изучающе поглядел на него.

— У тебя в руках новое оружие, Джо. Подключи свой инстинкт, или сверхлогику — или не знаю, как это назвать. Мотив у тебя налицо, энергии хватает. Все должно получиться. Ты интуитивно почувствуешь уже на месте, как это осуществить.

— Да, — согласился Бриден, — наверняка почувствую. Но как быть с физическими барьерами? Я ведь не супермен.

— Ван Бурен, вы могли бы взорвать Первый реактор из своего мира? — спросила Илза.

— Да, мог бы, — ответил тот. — Но тогда обеим нашим планетам конец. Именно поэтому я не могу посетить ваш мир, а вы — мой. Я уже говорил, что энергетические потенциалы наших континуумов слишком различны. Если открыть канал, они сравняются, а перепад напряжений там огромен. Энергия из континуума с более высоким вольтажом немедленно перетечет туда, где напряжение ниже, и в момент их соединения не останется ни Альфы, ни Омеги. Даже разница в несколько вольт вызовет сильный взрыв, выплеска энергии хватит, чтоб вызвать серьезный переполох. А между нами разница куда больше, чем несколько вольт. Мне кажется, теперь все зависит от Джозефа Бридена.

Бриден посмотрел на часы.

11

Для гипноза больше не было необходимости. Обнаруженная Бриденом в себе рецессивная способность стала доминантой и направляла его. Искра, зажегшаяся в разуме, — непогрешимый инстинкт, который помог Бридену пройти психологические тесты.

Это оказалось непросто. Изнурительно. Пока доктор Хоуг с помощниками занимался им, Бриден неотступно думал о Каролине Коул. Неужели та часть сна сбудется? Но он не сможет застрелить Каролину — у него нет оружия. Тем не менее ее придется как-то устранить.

На вопросы теста Бриден реагировал машинально, интуитивно.

— Почему вы вынули руку из инъекционной камеры до того, как вам было введено лекарство?

— Я просто отдернул, потому что почувствовал укол.

Он заранее знал, что такой ответ — самый верный. Хоуг посовещался с медиками.

— Самовнушение? Все же анестетик вводится кожным бустером. Он, видимо, ожидал прикосновения иглы… Не боль, нет — просто тактильное ощущение…

Маргарет. Теперь они борются сообща, на одной стороне, и, наверное, так и должно было произойти. Бриден не встретился с женой: он сразу вылетел в Нью-Йорк, а прямо оттуда — на остров, где расположен подземный зиккурат, эта чудовищная сокровищница. Под ногами по-прежнему молчаливо и тяжко пульсировал Он. Ядерный реактор номер один.

Бриден еще не притронулся к демпферам, но, уверенно проходя череду тестов, он ощущал, что энергетический уровень приближается к критической массе. Неуловимо — ни один из приборов не зафиксировал бы изменений. Но стоило Бридену подойти вплотную…

Стучит! Преодолев гипноблок между разумом и дремлющим монстром, в мозг Бридена вторглось это ирреальное ощущение. Пульсирует!

Неожиданно и внезапно он осознал, что к нему обращается доктор Хоуг:

— Что ж, Бриден, закончим на этом. Заступайте.

— Summa cum laude?[4 — С отличием (лат.).] — улыбнулся тот.

— Ага, — ответил Хоуг. — И поторопитесь, не то опоздаете.

Он откинулся на спинку стула, а Бриден, кивнув остальным членам комиссии, встал и вышел из кабинета. Пройдя по слепому коридору, он вошел в лифт и нажал на рычаг. Его мозг стремительно развертывал программу действий, ничего конкретно не планируя — лучше положиться на интуицию, — а просто оценивая шансы. Бридену не терпелось узнать, куда же направит его инстинкт, это безотказное средство, а по сути — мутация его организма. А Кэрри? Не хотелось бы убивать ее, как уже пришлось поступить с Де Анцей. Но ведь она нисколько не лучше Майка — человек без фантазии, грамотно справляющийся с рутинной работой… Такому никогда не доверишь разработку и претворение в жизнь новых идей. Она закостенела, она всем довольна. То, что она занимается ядерной физикой, не означает наличия воображения — нынешнее состояние этой науки исключает всякий риск. Впрочем, риска везде хватает…

Его инстинкт подал тревожный сигнал: лифт двигался не вниз, а вверх. Пальцы Бридена непроизвольно забегали по панели управления, беспорядочно переключая контакты, отсоединяя и втыкая куда попало проводки…

Неожиданно инстинкт дал сбой. Панель отъехала в сторону, и Бриден опять увидел перед собой голый слепой коридор. Настороженно озираясь, он медленно углубился в него.

Его ждал вертолет. Дверца за ним захлопнулась, и, пока аппарат набирал высоту, Бриден стоял в кабине и ждал, прислушиваясь к голосу совершенно нового инстинкта.

«Доктор Хоуг что-то заподозрил. Результаты тестов вызвали подозрения и у членов комиссии. Не все, но тем не менее. Перехитрить их не было никакой возможности — решительно никакой. Игра проиграна. Они очень ловко выманили тебя из зиккурата. С того момента, как ты вошел в кабинет доктора Хоуга, путь к урановому реактору был для тебя перекрыт и заказан. Они приняли меры предосторожности. Если бы ты прошел проверку — но ты же ее не прошел. Инстинкт не всемогущ. Этот мир зиждется на разуме, а не на инстинктах. Когда ты восстаешь против непомерной силы, ты неминуемо проигрываешь… Теперь ты под подозрением. Тебя больше не допустят на остров. Тобой займутся, перепроверят — и заставят говорить. Под действием наркотиков ты все расскажешь, и тебе не поможет твой инстинкт, или как еще назвать твой сумасбродный талант. ВКМ всегда одерживает верх, поэтому логичнее пойти на компромисс. Успех подпольного движения целиком зависел от тебя, а ты все провалил. Значит, будущее остается за ВКМ. Выбери компромисс: он сохранит жизнь тебе, Маргарет и вашему ребенку. В Комитете тебя допросят, дознаются правды — и вылечат. Они будут обрабатывать тебя, пока ты не станешь окончательно лоялен к ним. В вероятностном мире, где правит инстинкт или нечто ему подобное, возведенный тамошней евгеникой в средство формирования расы и облика планеты в целом, — там бы ты чувствовал себя на месте. Но только не здесь — не на Альфе. Ты выделяешься среди прочих, ты урод, опасный элемент, подлежащий уничтожению. Твой… инстинкт подсказывает единственно правильный ответ: на данный момент ему лучше снова превратиться из доминантного в рецессивный».

И инстинкт Бридена вновь вернулся к рецессивности. Он утратил былую уверенность и теперь оперировал логическими схемами единственной вероятности.

Через час голос Ван Бурена из динамика возвестил:

— Его схватили. Сейчас начался допрос в Верховном суде. Бриден под наркотическим гипнозом.

Илза, Йенг и Луис Бриден молча слушали. За их спинами в резервуаре неподвижно застыл Уродец. Илза встала и стала прохаживаться туда-сюда. Потом она воскликнула:

— Надо что-то делать!..

Йенг возразил:

— Пока уран в реакторах не достигнет критической массы, у нас нет особых надежд на завершение операции. Предлагаю всем ненадолго рассеяться и затаиться.

— А если атаковать зиккурат — это самоубийство?.. — задумчиво спросила Илза.

— Сами знаете, что толку не будет, — заметил Луис. — Самолет засекут и собьют. К тому же удар по зиккурату не нанесет строению никакого вреда. Разве вы забыли, как он спроектирован?

— Мои вычисления завершены, — констатировал Йенг. — Пока не появятся новые данные. План «Зет-пятнадцать» готов к осуществлению, но он изначально зависел от взрыва реактора. Все ячейки организации ждут указаний — на победу они не рассчитывают, но могли бы пробудить анархические настроения. Увы, у Бридена ничего не вышло…

Все затихли. Ван Бурен меж тем сообщил:

— ВКМ удалось развязать ему язык. Под гипнозом устоять трудно.

— А что же его инстинкт? — резко спросила Илза. — Неужели он не приказал Бридену молчать?

— Инстинкт, предвидение или сверхлогика может оказаться мудрее всех нас, — произнес Йенг.

Девушка направилась к двери.

— Я хотя бы попытаюсь, — бросила она. — Что еще остается делать?

— У тебя есть бомбы? — поинтересовался Йенг. — Что ж… Впрочем, это пустое.

— Ты сдаешься?

— Нет, — ответил тибетец с терпеливым спокойствием.

Луис обратился к Ван Бурену:

— А вы видите какой-то выход? Можно сделать хоть что-нибудь?

— Простите, — ответил тот, — но ваш мир одержим психопатией. Очевидно, что психиатрический больной никогда не излечивается сам — лечение должно осуществляться извне. Но я не могу попасть в ваш мир, и наше оружие в вашем континууме недейственно.

— Тогда откройте канал между Альфой и Омегой! — сердито выкрикнула Илза. — Лучше пусть планета погибнет, чем отправится по пути Гаммы.

— Но при этом и мой мир погибнет, — возразил Ван Бурен.

— Тогда… откройте канал между нами и Гаммой, — предложила Илза. — Наша планета все равно уже пропала, так или иначе. Никто нас не вылечит — ни вы, ни мы сами…

— Ван Бурен! — отрывисто подхватил Луис. — Что скажете на это? Вы можете устранить разрыв между Альфой и Гаммой?

— Да.

— С любой точки на вашей Земле?

— Да.

— А какова разность потенциалов между Альфой и Гаммой?

— Для безопасности явно недостаточна. Варианты разошлись тридцать пять лет назад.

— А разность потенциалов между нашим миром и Бетой? — вкрадчиво поинтересовался Йенг. — Дивергенция произошла всего десять лет назад.

— Около двух вольт, — донесся голос с Омеги. — Сносный баланс сохранился благодаря некоторым стабилизирующим факторам. Да, именно я могу уравнять потенциал вашей Земли, то есть Альфы, с потенциалом Беты и вызвать серьезную заваруху. Не такую опасную, чтоб уничтожить всю планету или даже остров, а лишь…

— Закоротить энергопотенциалы ядерного реактора номер один и некой точки на Бете, — подхватил Луис. — И тогда что?

— Тогда критической массы все еще достигнуть не удастся, — ответил Ван Бурен. — Зато выйдет из строя управление реактором — вот это сработает! К тому же это безопасно — пострадает лишь запретная зона вокруг острова. Прекрасно. Мне нужен примерно час. Йенг, продолжайте ваши расчеты. Я приступаю.

Стучит!

Сердцебиение чудовища глухо отдавалось во всем подземном зиккурате, никому не заметное и не зарегистрированное приборами.

Каролина Коул и ее новый коллега играли в шахматы, время от времени поглядывая на датчики, которые не показывали ничего необычного. Это происходило на Альфе.

На Бете незримо свирепствовали микробные и вирусные мутанты. Они изнуряли мир, и без того все глубже впадающий в хаос, в то время как ВКМ бессильно натягивал поводья, рассыпающиеся в руках.

На Омеге Ван Бурен на скорую руку собирал свой аппарат.

На Альфе, в Верховном суде, лучшие специалисты ВКМ допрашивали Джозефа Бридена и уже запускали выверенный полицейский механизм для безотлагательных мер против подпольщиков.

А в зиккурате затаился монстр, похожий на раковую опухоль — некогда доброкачественную, но за сотню лет обратившуюся в злокачественную саркому. Он напоминал также два новообразования в теле Маргарет Бриден: одно, дарующее жизнь, — в матке, другое, латентное и рождающее метастазы, — в ее крови. Психопатический, ничего не подозревающий мир замер в ожидании, пока Ван Бурен приготовит свою электрошоковую терапию. Пациент не может излечиться сам, но шок извне…

Последний штрих — и Ван Бурен открыл канал между Альфой и Омегой. Энергопотенциалы двух вероятностных континуумов, отныне не отделенных друг от друга, встретились и уравнялись. Всего два вольта разницы — но этого было достаточно, чтобы довести уран в первом реакторе до критической массы.

Уродец в резервуаре разинул рот и вскрикнул.

Полтора месяца спустя Луис Бриден сидел у передатчика и беседовал с Ван Буреном. Организация, как никогда ранее, нуждалась в рекомендациях с Омеги. Слишком много последовало изменений — больше, чем они предполагали. Но Ван Бурен казался невозмутимым.

— Все идет по плану, — успокоил он. — Для сравнения у нас имеется еще один вероятностный мир. Вы говорите, что подступает бактериологическая война, — это нормальный ход развития.

— Надеюсь, мы выживем, — заметил Луис.

— Многие выживут, да. А беды и невзгоды… можно перенести.

— Ортега не перенес.

— Но ведь вы все же нашли средство против нового вируса ринита, — возразил Ван Бурен. — И вы бы вылечили его, будь он жив. А теперь поможете остальным.

Он сказал правду. Кто-то умирал, а кто-то выживал, иногда совершенно непредсказуемо. Уродец не только выжил, но и поправился, вышел из коматозного ступора и обрел здравый ум. Он каким-то образом ощутил или угадал ядерный взрыв на острове и рассудил, что эта планета не погибнет от цепной реакции. Гибель постигла другую Землю, где, очевидно, использовали другой, искусственный и неустойчивый элемент или изотоп. Итак, Уродец излечился и охотно помогал в делах, хотя по-прежнему не мог выйти из своего резервуара.

Тем не менее Ортега пал жертвой мутировавшего вируса ринита, а весь мир к тому времени поглотили хаос и анархия. С момента децентрализации прошла не одна неделя. ВКМ теперь был одной из немногочисленных группировок, отстаивавших право на власть. В их борьбу вплетались усилия подпольщиков, пока еще разрозненные, но ловко поворачивающие калейдоскоп событий, едва намечалась тенденция к установлению неверной картины.

Илза Картер выжила и активно участвовала в деятельности организации. И Джозеф Бриден остался жив: в общей суматохе было нетрудно организовать его побег из заточения из-под носа растерянного ВКМ. Он тоже оказался полезен общему делу — он искал новые сферы применения своих способностей, хотя на полную самореализацию мог рассчитывать только после окончания войн. Выжила и Маргарет — в уединении, среди Скалистых гор, она нянчила дочурку, которая не обнаруживала никаких признаков болезни или мутации.

Шоковая терапия помогла. Вероятно, пациент уже достиг стадии наркосинтеза пентотала, то есть испытывал катарсис.

— Я сейчас как раз работаю над увеличением продолжительности жизни, — сообщил Луис. — У нас пока не хватает оборудования, но со временем оно появится. Как бы там ни было, главная задача на данный момент — найти защиту от приближающейся биологической атаки.

— Наблюдение за другими вероятностными мирами поможет вам, — повторил Ван Бурен.

Луис, глядя на хитросплетение проводков в передатчике, кивнул и вновь попытался представить лицо Ван Бурена таким, каким видел его в сознании Уродца. Оно было очень похоже на его собственное, хотя и не абсолютно. К удивлению тех немногих, кто мог провести сравнение, за последний месяц выражение лица Луиса изменилось настолько, что сходство стало разительным, хотя основное различие сохранилось. Луис всегда будет чуть-чуть отставать. Сейчас у него появился шанс наверстать упущенное, и в будущем этот шанс упрочится, если эксперимент с генами, отвечающими за долголетие, пройдет успешно.

Уродец телепатически вызвал Луиса. Тот вместе с Ван Буреном проник к нему в сознание, и непривычным, интравероятностным зрением оба увидели Землю в том виде, который ранее ускользал от их восприятия, — механическому сканеру Ван Бурена явно недоставало мощности.

— Какая красота, — восхитился Луис. — У нас когда-нибудь будет так же. На одном из перекрестков они свернули на верный путь — интересно, где?

— Перекрестков великое множество, Луис, — заметил Ван Бурен. — Одни важны, другие — не очень. Думаю, у нас главный был в девятьсот сорок пятом: возможно, не пришлось бы сбрасывать атомную бомбу на Хиросиму, если бы японская эскадрилья смертников не атаковала Вашингтон.

— А мы бы сбросили. Нас считают сентиментальной нацией, но мы бы, скорее всего, все равно так поступили.

— Не верю. Нам пришлось пройти через разруху в собственной стране, чтобы понять, каково это. Невозможно объяснить людям, что такое война, на словах или по картинкам. Та бомбардировка была нужна — иначе мы бы так и не поняли опасность ядерной энергии и не научились держать ее под контролем. Мы вынуждены были сделать выбор и следовать ему, а не кокетничать с политическими и прочими отжившими предрассудками. Сто лет назад существовало множество развилок, но главная из них, я считаю, совпала с бомбардировкой Вашингтона. Ведь есть миры, где Вашингтон не пострадал!

— Да, — задумчиво произнес Луис.

Некая мысль увернулась и исчезла в горниле пылающего воспоминания — неизменно ослепительного, когда бы оно ни возникало в мозгу. Раньше была одна Земля.

Ван Бурен продолжил:

— Теперь мы уже можем сказать, что случилось с другими вариантами, какие пути они избрали. Не все эти пути привели к упадку. Другие… им помогать слишком поздно. И сто лет назад было поздно.

Луис с усилием вырвался из сияющего кошмара того воспоминания.

— «И все „вчера“ безумцам освещали…» — произнес он.

— «…путь к пыльной смерти»,[5 — У. Шекспир, «Макбет». Перевод М. Лозинского.] — закончил Ван Бурен. — Нет, Луис, это не так. А если и так — что ж, пока они стояли на распутье, у них был выбор. Но они предпочли самоубийство. Забудь же о них как о несущественном.

— Человек всегда думает, что будет еще одна попытка, — не успокаивался Луис. — Но ядерная энергия не дает такой попытки, или я не прав? Ошибки…

— Забудем о них, — повторил Ван Бурен. — Они несущественны.

Генри Каттнер, Кэтрин Л. Мур. «Планета — шахматная доска».

1

Ручка на двери открыла голубой глаз и уставилась на него. Камерон отдернул руку и остолбенело вытаращился на нее.

Больше ничего не произошло, и он отступил в сторону. Черный зрачок глаза переместился за ним. Его разглядывали.

Демонстративно повернувшись к двери спиной, он медленно прошел к окну, и выпуклое стекло стало прозрачным. Остановившись перед ним, он проверил двумя пальцами пульс, одновременно автоматически считая вдохи.

За окном расстилался зеленый холмистый пейзаж, испещренный темными пятнами тени — это по небу плыли облака. Под золотистыми лучами солнца светлели весенние цветы на склонах холмов, по голубому небу беззвучно летел вертолет.

Полный седоволосый мужчина закончил считать свой пульс и ждал, оттягивая момент, когда должен будет повернуться. Он задумчиво смотрел на сельский пейзаж, потом с тихим недовольным ворчанием коснулся кнопки. Стекло сдвинулось в сторону и исчезло в стене.

За окном тянулся грохочущий красноватый сумрак.

В темноте, окутывающей подземный город, маячили контуры огромных угловатых колоссов из камня и металла. Где-то далеко в глубине ритмичное посапывание сливалось в далекий рев; в перестук титанических насосов вплетались механические хрипы. Время от времени мрак разгоняли молнии электростатических разрядов, но они жили слишком мало, чтобы высветить мелкие детали Нижнего Чикаго.

Камерон высунулся, задирая голову. Вверху был лишь густой мрак, время от времени освещаемый ожерельями белых молний, пробегающих по каменному небосклону, внизу — совсем уж непроницаемая тьма. Именно это и было реальностью. Массивные машины являли прочный фундамент, на котором покоился весь нынешний мир. Камерон, воспрянув духом, отступил и задвинул стекло. За окном вновь распростерся пейзаж — зеленые холмы и небо с облаками.

Камерон отвернулся. Дверная ручка была только ручкой и ничем больше. Простым по форме, увесистым куском металла. Обойдя стол, он быстро направился к двери, вытянул руку и решительно сомкнул пальцы на ручке. Пальцы не встретили привычного сопротивления. Под рукой был не металл, а какой-то студень.

Роберт Камерон, Гражданский Директор Департамента Психометрии, вернулся за свой стол, сел, вытащил из ящика бутылку и плеснул себе порцию. Глаза его бегали по столешнице, не в силах остановиться хотя бы на мгновенье. Он нажал клавишу.

В кабинет вошел доверенный секретарь Камерона Бен Дю Броз, невысокий, плотный мужчина лет тридцати, с голубыми глазами и взъерошенными волосами цвета тоффи «Конфета типа ириски.». Не похоже было, чтобы у него возникли какие-то сложности с дверной ручкой. Камерон старался не смотреть ему в глаза.

— Я заметил, что мой монитор выключен, — обвиняюще проговорил он. Это вы сделали? Дю Броз усмехнулся.

— Но какая разница, шеф? Все равно все звонки снаружи проходят через мой коммутатор.

— Не все, — буркнул Камерон. — Те, что из Главного Штаба — нет. Вы много на себя берете. Где Сет?

— Понятия не имею, — ответил Дю Броз, слегка хмуря лоб. — Я бы сам хотел знать. Он…

— Помолчите. — Камерон переключил монитор на прием и тут же раздался истерический сигнал вызова. Директор с осуждением посмотрел на секретаря. Дю Броз заметил грозные морщины на лбу начальника и почувствовал в желудке спазм холодной, безумной паники. Мелькнула даже отчаянная мысль разбить монитор… впрочем, сейчас не спасло бы и это. Куда подевался Сет!

— Шифратор, — произнес голос из динамика.

— Шифратор включен, — буркнул в ответ Камерон. Его сильные пальцы с торчащими суставами пробежали по клавиатуре. На экране монитора появилось лицо.

— Камерон? — спросил Военный Секретарь. — Что там творится в вашей конторе? Я ищу вас, ищу…

— Вот и нашли. Должно быть, дело важное, раз вы используете эту линию. Что случилось?

— Это разговор не для телемонитора. Даже с шифратором. Возможно, я ошибся, посвятив в дело вашего Дю Броза. Можно ему доверять?

Камерон поймал равнодушный взгляд Дю Броза.

— Да, — медленно сказал он. — У меня нет к нему претензий. Итак?

— Через полчаса у вас будет мой человек. Я хочу, чтобы вы взглянули кое на что. Меры предосторожности обычные. И безоговорочный приоритет. Вы поняли?

— Я буду ждать, Календер, — сказал директор и выключил аппарат. Положив ладони на стол, он принялся разглядывать ногти.

— Ну что ж, отдайте меня под суд, — заговорил Дю Броз.

— Когда Календер был здесь?

— Сегодня утром. Послушайте, шеф, я сделал это нарочно, у меня была причина. Я пытался все объяснить Календеру, но он просто болван, а у меня слишком мало звезд на погонах, чтобы переубедить его.

— Что он вам сказал?

— Об этом, мне кажется, вы пока не должны знать. Сет тоже согласен со мной по этому вопросу, а уж ему-то вы доверяете. И вообще, я с отличием прошел все психотссты, иначе меня бы здесь не было. Мы имеем дело с психологической проблемой, а обстоятельства требуют не посвящать вас в дело, пока…

— Пока что?

Дю Броз отгрыз заусенец на большом пальце.

— Пока я еще раз не поговорю с Сетом. Очень важно, чтобы вы не были замешаны в это дело; оно выглядит слишком парадоксально. Я могу и ошибаться, но если я прав… вы даже не представляете, что это такое!

— Значит, вы считаете, что Календер ошибается, обращаясь с этим напрямую ко мне, — буркнул Камерон. — Почему?

— Именно этого я и не хочу вам говорить. Если скажу, все… все пойдет прахом.

Камерон вздохнул и потер ладонью лоб.

— Забудем об этом, — устало сказал он. — Бен, этим департаментом руковожу я. И я несу ответственность за все, что здесь происходит. — Он умолк и быстро взглянул на Дю Броза. — Это слово, похоже, имеет для тебя большое эмоциональное значение.

— Какое слово? — бесцветным голосом спросил Дю Броз.

— Ответственность. Ты странно среагировал на него.

— Меня укусила блоха.

— Вот как? Во всяком случае, слушай вот что: если возникает вопрос, касающийся Департамента Психометрии, к тому же вопрос, имеющий безоговорочный приоритет, я должен знать о нем. Война не кончится, если я уйду в отпуск.

Дю Броз взял со стола бутылку и встряхнул ее.

— Можешь глотнуть, — предложил Камерон, подсовывая ему пустой бокал. Секретарь налил себе янтарной жидкости и незаметно для Камерона опустил в нее таблетку.

Однако пить не стал — поднял бокал, понюхал и отставил.

— Пожалуй, рановато для меня. Лучше всего мне пьется ночью. Вы представляете, где можно найти Сета?

— Да помолчите вы, — буркнул Камерон, уставившись на бокал невидящим взглядом. Дю Броз подошел к окну и посмотрел на сельский пейзаж.

— Кажется, дождь идет.

— Здесь, внизу, не бывает дождей, — ответил Камерон. — Нет у них на это права.

— Но на поверхности… взгляните. Кстати, вы позволите мне сопровождать вас?

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня мутит, когда я смотрю на вас! — рявкнул Камерон.

Дю Броз пожал плечами и направился к двери. Взявшись за ручку, он почувствовал на себе внимательный взгляд директора, но не обернулся.

Закрыв за собой дверь, он пошел в центр связи, игнорируя чувственный взгляд девушки, сидевшей перед пультом, мигавшим разноцветными лампочками.

— Найдите мне Сета Пелла, — распорядился он, ясно слыша тупое бессилие в собственном голосе. — Ищите везде… пока не найдете.

— Что-то важное?

— Да-а… очень!

— По общему каналу связи?

— Я… нет. — Дю Броз машинально пригладил пальцами шевелюру. — Мне нельзя, у меня нет разрешения. Вы думаете, эти болваны наверху позволят…

— Шеф мог бы это уладить.

— Это вам только кажется. Лучше не рисковать, Сэлли. Вы уж постарайтесь. Возможно, я выйду ненадолго, а вы узнайте, где можно найти Сета.

— Что-то случилось, — констатировала Сэлли.

Дю Броз одарил ее вымученной улыбкой и отвернулся. Молясь про себя, он вновь вошел в кабинет Камерона.

Директор стоял у открытого окна, вглядываясь в красноватый сумрак снаружи. Дю Броз украдкой посмотрел на стол. Виски в б жале уже не было, и Дю Броз почувствовал мгновенную дрожь облегчения. Но даже теперь…

Камерон не товернулся к нему, он просто спросил:

— Кто там?

Новичок не заметил бы разницы в голосе директора, но Дю Броз не был новичком. Он хорошо знал, что алкалоид уже добрался по системе кровообращения до мозга Камерона.

— Это я, Бен.

— Ага.

Дю Броз смотрел на тучную фигуру — шеф слегка пошатывался. Впрочем, это ненадолго: период дезориентации был очень короток. Он благословил случайность, из-за которой в кармане оказалась пачка «Глупого Джека». Собственно, это было не совсем случайностью — их носили с собой большинство военных. Когда работаешь по ненормированному, максимально уплотненному графику, начинаешь постепенно спиваться, а похмелье становится профессиональным заболеванием. Некий одаренный химик, экспериментируя в свободное время с алкалоидами, изобрел «Глупого Джека»: небольшие таблетки без вкуса, сравнимые по действию со стопроцентным шотландским виски. Они вызывали и поддерживали розовый жар синтетической эйфории, популярной с тех пор, как человек впервые заметил ферментизацию винограда. Это была одна из причин, по которым работники военного департамента мирились с работой до упаду над бесконечными заданиями, в долгом клинче, тянущемся с тех пор, как оба народа децентрализовались и окопались. Интересное дело: человечество жило, пожалуй, безопаснее и богаче, чем до войны; планированием и ведением военных действий занимался исключительно Главный Штаб и подчиненные ему органы. В небывало специализированной войне есть место только для специалистов: ведь ни одна страна уже не использовала для сражений солдат. Даже сержанты были из металла.

Ситуация эта была бы невозможна без импульса, который дала Вторая Мировая война. Как первая мировая война привела к использованию воздушных сил во втором глобальном конфликте, так война сороковых годов двадцатого века стала толчком к развитию различных отраслей техники — и электроники среди прочего. И когда началась первая массированная атака фалангистов на другую половину планеты, западное полушарие оказалось готово не только отразить ее, но и привести в действие собственную военную машину с изумительной скоростью и точностью.

Войне не нужны мотивы. Однако мотивом, стоявшим за нападением фалангистов, был, прежде всего, империализм. Они были гибридной расой, как некогда американцы; на пепелище второй мировой войны возник новый народ. Запутанный узел общественных, политических и экономических связей в Европе породил совершенно новую страну. В жилах фалангистов текла смешанная кровь дюжины народов — хорватов, немцев, испанцев, русских, французов, англичан. Фалангисты были эмигрантами, они стекались со всей Европы в свободное государство с произвольно установленными и хорошо охраняемыми границами. Это был плавильный тигель народов.

В конце концов фалангисты объединились, приняв название, пришедшее из Испании, усвоив немецкую технику и японскую философию. Они представляли собой такую смесь, как ни один народ до них; в этом котле, под которым развели огонь, перемешались между собой и черные, и желтые, и белые. Они провозгласили расовое единство, за что враги называли их дворнягами, и нелегко было разобраться на чьей стороне правда. Американские котонисты некогда покоряли Дальний Запад, но для фалангистов ничего подобного уже не осталось.

И вот наконец два великих народа на целые десятилетия сцепились в войне, идущей с переменным успехом приставив друг другу ножи к бронированным горлам. Экономика обеих стран постепенно приспособилась к военным условиям… и это привело к появлению штучек вроде «Глупого Джека»!

Производство «Глупого Джека» финансировал Отдел Общественного Настроения, поддерживаемый Департаментом Психометрии. Существовало также множество других быстродействующих заменителей, которые поддерживали дух людей, работающих на военную машину. К примеру, «Гусиная Кожа», вызывающая мгновенный эмоциональный шок у тех, кому не хватает впечатлений, получаемых от субъективных фильмов. А еще «Крепкий Сон» и Сказочные Страны, которые могли отчасти компенсировать отсутствие детей или домашних животных — и даже выполнять роль психотропных средств. Немногие могли продолжать жить с комплексом неполноценности, когда ничто не мешало стать Иеговой в фантастически убедительных иллюзиях собственных маленьких мирков, населенных существами, которых ты сам придумываешь и создаешь. Они не были живыми существами: просто куклы, но такой сложной конструкции, что многие люди, смотря на Сказочную Страну, пробуждающуюся к жизни под их пальцами, нажимающими клавиши на пульте управления, с большим трудом решались вернуться в реальный мир. Эти устройства были идеальным способом бегства от действительности.

Дю Броз внимательно следил за Камероном, он хотел покончить с делом, пока тот еще дезориентирован.

— Нам нужно приготовиться.

— Нам?

— Значит, вы передумали? — Дю Броз изобразил удивление. — Уже не хотите, чтобы я пошел с вами?

— О, разве я… я думал…

— Лучше не оставлять окно открытым. В наше отсутствие может налететь всякая дрянь.

— В Нижнем Чикаго нет никаких опасных газов, — буркнул Камерон, спокойно отнесясь к тому, что Дю Броз будет его сопровождать. — Даже в Пространстве.

— Согласен, но там хватает зловонных выделений, — сказал Дю Броз.

— Это подземный город…

— Да. Независимо от уровня развития техники он остается подземным. Но ведь это вы ввели в обращение сканирующие окна, так почему сами ими не пользуетесь?

Камерон задвинул стекло и взглянул на зеленые холмы, покрытые тенью густеющих дождевых облаков.

— Я не страдаю клаустрофобией, — сказал он. — Могу месяцами находиться под землей, и ничего со мной не будет.

— Со мной дело обстоит хуже…

Дю Броз отметил, что Камерон хорошо держится после таблетки. Это было здорово: ему вовсе не хотелось, чтобы директор напился до беспамятства планы Дю Броза были рассчитаны надолго вперед. Посланник Военного Секретаря, вероятно, даже не заметит возбуждения Камерона. Дю Броз вдруг вспомнил, что нужно угостить шефа пастилкой для освежения дыхания, прежде чем…

Он успел как раз вовремя. В кабинет после обязательной проверки личности ввели худого мужчину со злым лицом и двумя пистолетами на поясе.

— Меня зовут Лок, — представился он. — Вы готовы, мистер Камерон?

— Да. — Директор уже был в норме. — Куда мы едем?

— В санаторий.

— На поверхность?

— Да, на поверхность.

Камерон кивнул и двинулся к двери, потом остановился и нахмурился.

— Ну, в чем дело? — поторопил он.

— Извините. — Док открыл дверь и пропустил Камерона вперед. Когда Дю Броз хотел последовать за ним, посланник правительства преградил ему путь.

— А вы не…

— Все в порядке. Лок покачал головой.

— Мистер Камерон, этот человек идет с еами? Директор оглянулся с удивленным выражением на лице.

— Он… что? Да, да, он едет с нами.

— Как скажете. — Лицо мужчины стало еще злее, однако он пропустил Дю Броза и сам вышел следом.

Когда они проходили через центр связи, секретарь вопросительно взглянул на Сэлли. Девушка пожала плечами, и Дю Броз глубоко вздохнул. Итак, все ложилось на его плечи. А он очень боялся того, что могло произойти в санатории.

Лифт доставил их на нижний уровень, и там командование принял Лок. Следом за ним они дошли до скоростной трассы. Усевшись в кресло, Дю Броз попытался расслабиться. Он смотрел, как задвигается над их головами подсвеченный потолок цвета старой слоновой кости, но это гладкое синтетическое вещество не было преградой его мыслям. Они проникали сквозь него в грохочущий мрак Пространства, где машины, пульсирующие ритмом города, заполняли эту бездну своей шумной жизнью. Там не было ни одного человека. Люди, обслуживающие машины, с удобствами сидели в искусственном климате звуконепроницаемых зданий, а сканирующие окна создавали иллюзию, будто находишься на поверхности. Если не открывать окон, можно было провести в Нижнем Чикаго всю жизнь, не отдавая себе отчета в том, что находишься почти в двух километрах под землей.

Одной из главных проблем была клаустрофобия. Прежде чем с нею было покончено, многие неврозы переродились в настоящие психозы. Неврозы эти мучили только людей, работающих на войну, поскольку большей части гражданского населения вовсе не обязательно было жить под землей. Децентрализация надежно защищала их; никто не станет бомбить мелкие поселки.

— Здесь мы пересядем, — через плечо бросил Лок, и Дю Броз коснулся кнопки под подлокотником своего кресла. Три кресла соскользнули с полосы быстрого движения на стоянку, затормозили и остановились. Лок молча провел своих спутников в пневмовагон, закрыл дверь и потянулся к пульту управления. Дю Броз ухватился за поручень в тот самый момент, когда тонкий палец передвинул рычажок ускорения на максимум.

Желудок его прижало к позвоночнику; после мгновенной темноты в глазах зрение вернулось вновь. Дю Броз автоматически начал старую игру, которой грешил каждый военный — безнадежные попытки сориентироваться и угадать направление, в котором мчится пневмовагон. Разумеется, это было невозможно. Только двадцать человек — высшие офицеры Главного Штаба знали, ще находится Нижний Чикаго. Лабиринт туннелей, отходящих от города, кончался порой в местах, отстоящих от него до тысячи километров. Кроме того, туннели эти располагались так хитро, что поездка куда угодно занимала ровно пятнадцать минут.

Нижний Чикаго мог находиться под хлебными нивами Индианы, под озером Гурон или под руинами Старого Чикаго — вот и все, что было известно. Достаточно было явиться к одним из Ворот, пройти идентификацию и сесть в пневмовагон. Через четверть часа ты уже был в Нижнем Чикаго. Вот так просто. Та же система — средство предосторожности от сверлящих бомб — была принята во всех подземных городах. Применялись и другие способы, но Дю Броз плохо в них разбирался. Ему сказали, что триангуляционная пеленгация города невозможна, и он просто принял этот факт к сведению. Современная война больше напоминала игру в шахматы, чем чреду битв.

Вагончик остановился, и они прошли по небольшому коридору до кабины вертолета. Засвистели лопасти, рассекая воздух. Машина поднялась в воздух и повернулась на месте на сорок пять градусов. Дю Броз увидел в иллюминатор перистые ветви деревьев. Когда они взлетели повыше, под ними раскинулся сожженный солнцем холмистый пейзаж. Дю Броз задумался, какой это штат. Иллинойс? Индиана? Огайо?

Вдруг он наклонился, обеспокоенный — что-то там было…

— Да? — Камерон взглянул на него.

Дю Броз быстро повернул ручку на оправе иллюминатора, и пластик посредине стал толще, образовав линзу, приближающую удаленный участок. Посмотрев через нее, секретарь успокоился.

— Осечка, — бросил через плечо Лок; Дю Брозу сперва показалось, что тот не заметил его движения.

— Это просто один из куполов, — буркнул Камерон, поудобнее устраиваясь в кресле. Однако Дю Броз не сводил взгляда с эродированного серебристого образования, торчавшего из склона холма.

Это была полусфера диаметром около тридцати метров. По всей Америке их было разбросано общим счетом семьдесят четыре, и все абсолютно одинаковые. Дю Броз уже и не помнил, когда они были идеально зеркальными куполами; ему исполнилось восемь лет, когда они внезапно возникли ниоткуда, все разом, необъяснимые в своей тайне, которую так и не удалось разгадать. Никто не сумел проникнуть внутрь, ничего и никогда из них не появилось. Семьдесят четыре сверкающие полусферы появились словно из-под земли, вызвав замешательство, граничащее с паникой. Многие тогда думали, что это очередное секретное оружие противника.

В любой момент ожидали взрыва этих образований. На время, пока эксперты пытались разобраться с ними, все гражданские лица в радиусе пятидесяти километров были эвакуированы. Миновал год, а специалисты так ни к чему и не пришли.

Они ковырялись с этими куполами еще лет пять, но уже без прежнего энтузиазма.

А потом на безупречной глади куполов начала сказываться эрозия. Полированная поверхность постепенно покрылась царапинами. Эта паутина разрасталась подобно сети трещин на отражающем слое зеркала, и через какоето время купола стали сплошь матовыми и потрескались. Тогда стало возможно заглянуть внутрь их, но там ничего не оказалось — одна земля.

Однако никто так и не смог войти в купол. Вход в них преграждала какая-то неведомая сила, что-то вроде овеществленной энергии, создающей непроницаемый барьер для твердых тел.

Уже давно общественное мнение, по-прежнему считающее эти таинственные предметы секретным оружием врага, которое почему-то не сработало, окрестило их Осечками. И название прижилось.

— Осечка, — повторил Лок и включил вспомогательные ракетные двигатели. Пейзаж внизу расплылся и исчез.

Дю Броз посмотрел на Камерона, гадая, долго ли еще продлится действие алкалоида. «Глупый Джек» был не таким уж безотказным средством. Случалось…

Впрочем, спокойное, расслабленное лицо директора развеяло его опасения. Все будет хорошо. Должно быть…

А Камерон смотрел на альтиметр, и циферблат улыбался ему.

2

Доктор Ломар Бренн, ведущий невропатолог санатория, был коренастым, живым мужчиной с навощенными усами и блестящими черными волосами. У него была привычка глотать окончания слов, отчего он казался более жестким, чем был на самом деле. Сейчас он чуть прищурился при виде Камерона, но если даже и заметил возбуждение директора, то не подал виду.

— Привет, Камерон, — воскликнул он, бросая на стол пачку историй болезни. — Я ждал тебя. Как дела, Дю Броз?

Камерон улыбнулся.

— Моя миссия настолько секретная, Бренн, что я даже не знаю, зачем явился сюда.

— Ну что ж… зато я знаю. Ты здесь затем, чтобы изучить случай Эм-двести четыре.

Директор ткнул пальцем в экран монитора на стене. На нем был виден пациент, нервно крутящийся на стуле, а расположенный чуть выше овальный вспомогательный экран, показывал лицо мужчины крупным планом. Из динамика доносился тихий голос:

— Они за мной ходили, и с птицами бродили, а шелест деревьев тревожит и множит, слова всегда слова…

Бренн выключил монитор. Катушка с лентой перестала вращаться, голос умолк.

— Это не он, — объяснил врач — Это…

— Dementia praecox, верно?

— Да, именно так. Дезориентация, рифмование слов — в общем, все так обычно. С лечением не будет никаких проблем. Два месяца, и он вернется на поверхность.

Это была обычная процедура лечения пациента с психическими отклонениями, прошедших курс в подземном городе-госпитале. Их отдавали под опеку специально подобранным людям, и лечение продолжалось в нормальных условиях. Дю Броз познакомился с этой системой, работая психологом.

Бренн казался слегка смущенным. Он заметил эйфорию Камерона, но решил воздержаться от комментариев в присутствии Дю Броза и Лока.

— Взглянем на этого Эм-двести четвертого, — сказал он.

— Его данные секретны? — спросил Камерон.

— Это не мое дело. Не беспокойся, Военный Секретарь потом все тебе объяснит. Я должен просто показать тебе пациента. Мистер Лок, подождите, пожалуйста, здесь…

Тот кивнул и уселся в кресло, а Бренн вывел Камерона и Дю Броза в холодный коридор, залитый мягким светом.

— Это мой собственный пациент. Никто, кроме меня, его не навещает, если не считать двух санитаров. Разумеется, он под постоянным присмотром.

— Агрессивен?

— Нет, — ответил Бренн. — Это… собственно, это не моя специализация. Этот человек… — Он повернул ключ в замке. — Сюда. У этого человека бывают галлюцинации. Это был бы совершенно обычный случай, если бы не одна деталь.

Камерон кашлянул.

— И каков же диагноз?

— Мы подозреваем паранойю. Он принял другую личность. Довольно… гмм… экзальтированную.

— Христос?

— Нет. Пациентов, называющих себя Христами, у нас много. Эм-двести четвертый уверяет, что он Магомет.

— Симптомы?

— Пассивен, его приходится кормить внутривенно. Понимаешь, он Магомет после смерти Магомета.

— Старая песня, — прокомментировал Камерон. — Возврат в материнское лоно… бегство от действительности.

— В какой он обычно позе? — спросил Дю Броз, и Бренн одобрительно кивнул.

— Вот именно. Он не принимает позу плода. Лежит на спине, ноги выпрямлены, руки скрещены на груди. Неконтактен. Глаза постоянно закрыты. — Невропатолог повернул ключ в замке очередной двери. — Мы держим его в изоляторе. Санитар!

Они вошли в палату, где их приветствовал плотный рыжеволосый мужчина. В углу стоял небольшой столик; оборудование для внутривенного кормления находилось под стеклянным колпаком, а в противоположной стене виднелась пластиковая дверь с прозрачными стеклами. Санитар указал на эту дверь.

— Пациент на обследовании, сэр.

— Там какой-то технарь, — обратился Бренн к Камерону. — Ничего общего с медициной. Кажется, физик.

Дю Броз уставился на шестиступенную стремянку, совершенно не подходившую к стерильной палате. Пластиковая дверь открылась, из нее выскочил взъерошенный человечек, посмотрел на них сквозь толстые стекла очков, после чего со словами: «Вот что мне нужно» схватил стремянку и исчез.

— Ну, хорошо, — сказал Бренн. — Взглянем на него. Соседнее помещение оказалось изолятором, но достаточно комфортабельным. Кровать отодвинули от стены, на полу стояли приборы, а физик как раз толкал стремянку к постели.

Эм-двести четвертый лежал навзничь с руками, сложенными на груди и закрытыми глазами, а его изборожденное морщинами лицо было идеально пустым, ничего не выражало. Точнее, он не лежал на кровати, а висел в воздухе, метрах в полутора над ней.

Дю Броз машинально поискал взглядом веревки, хотя знал, что здесь не место подобным фокусам. Веревок, конечно же, не было. Не было под Эм-двести четвертым ни стекла, ни пластика. Он… левитировал.

— Ну, что скажете? — спросил Бренн.

— Гроб Магомета… подвешенный между небом и землей, — пробормотал Камерон. — Как это сделано, Бренн?

Доктор тронул усы.

— Это не моя специальность. Мы проводили самые обычные исследования: морфология, анализ мочи, электрокардиограмма, обмен веществ… и здорово с ним намучились. Он поморщился. — Пришлось привязывать его ремнями к кровати, чтобы сделать рентген. Он… висит в воздухе!

Физик, балансируя на стремянке, проделывал таинственные манипуляции с проводами и зондами. Потом сдавленно вскрикнул. Дю Броз следил, как физик медленно перемещает взад-вперед какой-то прибор.

— Это бессмысленно, — выдавал он.

— Он здесь со вчерашнего утра, — сказал Бренн. — Его нашли в лаборатории, он висел в воздухе. Уже тогда он вел себя странно, но еще разговаривал. Тогда он и сказал, будто является Магометом, а спустя полчаса перестал реагировать на окружающее.

— Как вы его сюда доставили? — спросил Дю Броз.

— Так же, как доставили бы воздушный шар, — ответил доктор, дергая кончик уса. — Его можно перемещать куда угодно, но если отпустить, он вновь взмывает вверх.

Камерон внимательно разглядывал пациента номер Эм-двести четыре.

— Ему около сорока лет… Вы обратили внимание на его ногти?

— Обратил, — сказал Бренн. — Не далее недели назад они были вполне ухоженными.

— Чем он занимался эту последнюю неделю?

— Работал, но над чем — меня не информировали. Военная тайна.

— Значит… он открыл способ нейтрализации тяготения… и шок, вызванный этим открытием… Нет, он был бы готов к такому результату. А если работал, скажем, над прицелом и вдруг заметил, что парит в воздухе… — Камерон нахмурился. — Но как может человек…

— Он не может, — заметил физик со стремянки. — Это просто невозможно. Даже в теории для создания антигравитационной силы нужны какие-то машины. Мой прибор сходит с ума.

— То есть? — не понял Камерон. Физик повернул прибор к психологам.

— Он действует… видите шкалу? А теперь смотрите… Он коснулся металлическим зондом виска пациента номер Эм-двести четыре. Стрелка упала до ноля, потом дико прыгнула в конец шкалы, помешкала там и вновь вернулась на ноль.

Физик слез со стремянки.

— Превосходно. Мои приборы не действуют, когда я пытаюсь замерить этого парня. Зато они действуют в любом другом месте. Но… я и сам не знаю. Может, он претерпел какое-нибудь химическое или физическое превращение. Хотя даже в этом случае не должно быть никаких трудностей с качественным анализом. Такого просто не бывает. — Бормоча что-то под нос, он принялся собирать оборудование.

— Однако теоретическая возможность подвесить объект в воздухе все-таки существует, правда? — спросил Камерон.

— Вы имеете в виду объекты тяжелее воздуха? Конечно. Гелий поднимает дирижабль. Магнитные силы держат в воздухе опилки железа. Теоретически вполне возможно, чтобы этот человек висел в воздухе. Никаких проблем. Но должна существовать какая-то разумная причина. А как я могу обнаружить эту причину, если мои приборы не действуют?

Он в отчаянии махнул рукой, его морщинистое лицо гнома раздраженно скривилось.

— И вообще, меня заставляют работать вслепую. Мне нужно знать, чем занимался этот человек, только тогда я смогу предложить гипотезу. Иначе мне тут нечего делать!

Бренн посмотрел на Камерона.

— Есть вопросы?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас.

— Тогда вернемся в мой кабинет. Когда они вошли, Лок тут же встал.

— Готово, мистер Камерон?

— Да. Куда мы теперь?

— К Военному Секретарю. Дю Броз застонал про себя.

3

В течение следующих четырех часов…

Инженер-ракетчик в девяносто четвертый раз проверил цепь, откинулся на спинку кресла и расхохотался. Его смех вскоре перешел в беспрерывный истошный визг. В конце концов врач из амбулатории сделал ему в руку укол апоморфина и смазал покрасневшее горло. Однако сразу же после пробуждения инженер снова начал орать. Пока он шумел, он чувствовал себя в безопасности.

Цепь, которой занимался инженер, была частью устройства, в больших количествах сброшенного противником. Четыре из этих устройств взорвались, убив семерых техников и разрушив ценные приборы.

Физик поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами, спокойно прошел в мастерскую и смонтировал генератор высокого напряжения. Затем с его помощью покончил с собой.

Роберт Камерон вернулся в Нижний Чикаго с папкой в руках и поспешно направился в свой кабинет. Дверная ручка, когда он коснулся ее, была вполне нормальной наощупь. Подойдя к столу, он открыл папку и высыпал из нее фотокопии и графики. Потом взглянул на часы и отметил, что уже без минуты семь.

Камерон ждал семи мелодичных ударов, а поскольку их все не было, снова посмотрел на белый циферблат часов.

Циферблат открыл рот и произнес:

— Семь часов.

Сет Пел был ассистентом Камерона и его alter ego (лат) второе «я».». В тридцать четыре года у него были седые волосы и округлое румяное лицо, которое вполне могло принадлежать подростку. Исключая директора, Пелл был самым компетентным человеком в области психометрии, а в неврологии пожалуй, даже превосходил его, хотя ему и не хватало обширных технических знаний Камерона.

Он вошел в комнату с улыбкой, предназначенной Дю Брозу.

— Что будешь пить? — спросил он. — Успокоительного или чего покрепче?

Дю Броз никак не мог привыкнуть к его беззаботной развязности.

— Сет, если бы ты наконец не появился…

— Знаю, знаю. Наступил бы конец света.

— Шеф говорил тебе, что случилось?

— Я не позволил ему, — сказал Пелл. — Уговорил его на небольшой сеанс Крепкого Сна и выключил на десять минут. Потом дал ему психотропное средство. Сейчас он в состоянии глубокого гипноза.

Дю Броз глубоко вздохнул, а Пелл присел на край своего стола и принялся подстригать ногти на руках.

— Ну, хорошо, — сказал Дю Броз. — Я поверил тебе на слово, что нужно было ввести шефа в гипнотический транс. Ты единственный, кому я доверяю втемную. Обычно я не покупаю кота в мешке. Итак, я тебя слушаю.

Дю Броз чувствовал себя неважно. Если он не сможет убедить Сета… впрочем, он был уверен, что сможет. Опасность была слишком реальной, слишком очевидной, чтобы не замечать ее.

— Сегодня утром, — начал он, — сюда ворвался Военный Секретарь, знаешь, этот Календер. Шеф был занят, поэтому я спросил, могу ли ему чем-то помочь. Календер был здорово обеспокоен, иначе вообще не стал бы со мной разговаривать, хотя знает, что шеф мне доверяет. Мы немного поболтали — немного, но этого хватило, чтобы я почуял неладное. Возникла некая проблема, и в этом все дело. Каждый, кто пытался в ней разобраться, сходил с ума.

— Та-а-а-к, — протянул Пелл, не поднимая головы.

— Я не хочу, чтобы шеф спятил, — монотонно продолжал Дю Броз. — Мне удалось тайком бросить ему в виски таблетку «Глупого Джека», прежде чем Календер добрался до него. Это все, что я сумел сделать. Но если ты считаешь, что нужна искусственная амнезия, еще не поздно.

— Операции над памятью — моя специальность, — сказал Пелл. — Пойдем посмотрим. — Он встал со стола. Дю Броз последовал за ним.

— Календер не пустил меня внутрь, когда говорил с шефом, поэтому я не знаю, о чем был разговор.

— Узнаем. Пошли.

Камерон спокойно лежал на кушетке в кабинете, а на стене еще висел развернутый экран Крепкого Сна. Директор дышал медленно и ровно. Пелл взял его за запястье, а Дю Броз тем временем подвинул кресла.

— Хорошо. Теперь поспрашиваем. Камерон, ты меня слышишь?

Это не заняло много времени. Пелл был экспертом по психотропии, а кроме того, пользовался полным доверием Камерона. Через минуту Пелл почти лежал в кресле, вытянув ноги.

— Что это за контакты с Секретарем Календером, Боб?

— Он…

— Ты знаешь, кто я?

— Да. Ты Сет. Он… сказал мне…

— Что он тебе сказал? Камерон не открывал глаз.

— Ты должен идти в обратном направлении, чтобы встретить Красную Королеву, — произнес он. — Белый Слон спускается по кочерге. Пелл замер.

— Похоже, он не в себе, — прошептал Дю Броз. Эти слова неожиданно вызвали вразумительный ответ.

— Что-то в этом роде, — пробормотал Камерон. — Что скажешь, Сет?

— Разумеется, — заверил его Пелл. — Так что с этим Календером?

— Непонятно. В наши руки попала формула, которая, похоже, ничего не означает. Однако она имеет большое значение для врага. Мы до сих пор не знаем, как это уравнение оказалось у нас. Вероятно, его добыла наша разведка. Но оно очень важно, и нужно его разгадать, а смысла в нем нет никакого.

— Чего оно касается?

— Существуют применения общие и конкретные, такие, например, как закон гравитации. Здесь в игру всту пают некие постоянные, но… похоже, что сумма отдельных членов не равна целому. Уравнение in toto кажется не имеющим никакого смысла, зато он есть in partis (лат) — в целом; in partis (лат.) — здесь: в частных приложениях.». Из этого следует, что можно отменить действие законов логики — и противник делает именно это. Они сбросили несколько бомб, которые прошли сквозь силовое поле, что, разумеется, совершенно невозможно. При изучении этих бомб не было найдено никакого разумного объяснения. Однако они как-то связаны с этим уравнением. Наши специалисты пытаются его решать, но… один за другим сходят с ума.

— Почему?

Прямого ответа не последовало.

— Эм-двести четвертый был одним из первых, которые занялись этим. Он не решил уравнения, узнал только, как нейтрализовать гравитацию — и спятил. А может, наоборот. Мы должны найти решение, Сет. Я взглянул на это уравнение… оно лежит на моем столе…

Пелл сделал знак рукой; Дю Броз встал и собрал бумаги, сложив их в пачку. Потом вручил ее Пеллу, но тот даже не стал смотреть.

— Мы должны найти ответ, — продолжал Камерон

— Иначе противник обретет неограниченную мощь…

— Они решили это уравнение?

— Сомневаюсь. В лучшем случае, частично. Но они сделают это, если мы их не опередим.

Пелл улыбнулся, но Дю Броз заметил капли пота, сверкающие у него на лбу.

— Мы должны его решить, — повторил Камерон. Пелл встал и кивком пригласил Дю Броза в свой кабинет.

— Вот те на, — сказал он. — Ты поступил правильно.

— У меня камень с сердца свалился. Я не был уверен.

— Когда жена ломает ногу, — сказал Пелл, — муж сходит с ума, пока не придет врач. Тогда он приходит в норму, потому что может переложить ответственность на более компетентного человека и расслабиться. Это уже не его дело. Врач же знает, что делать со сломанной ногой, и ответственность его не пугает.

— А в этом случае мы не знаем, что делать?

— Я еще не видел этого уравнения, — сказал Пелл бросая пачку бумаг на свой стол, — и вовсе не уверен, что хочу его видеть. Представляю, что этот дурак Календер наговорил шефу. «Судьба народа в ваших руках. Вы должны найти того, кто решит эту проблему, а если не найдете, то будете повинны в нашем поражении». Ну и что? Такая постановка вопроса сваливает всю ответственность на плечи шефа… и он должен либо решить уравнение, либо сойти с ума. Так ты себе это представлял?

— Более-менее. — Дю Броз закусил губу. — Этот пациент номер Эм-двести четыре понял, какое значение имеет уравнение и сбежал в безумие. Видимо, он решил часть уравнения и не нашел в нем смысла. Само это уравнение является оружием, а не его побочные эффекты.

— Если никто не будет над ним работать, враг решит его первым. Уже сейчас им не страшны силовые поля. На что же они будут способны, когда выдоят его до конца!.. Нет, мы должны работать над ним, но не так, как это представляет Календер. Этот идиот думает, что можно вылечить проказу гауптвахтой.

— А что, если стереть из памяти шефа воспоминания о сегодняшних событиях, — медленно произнес Дю Броз, — а на их место поместить безвредные псевдовоспоминания? Мы расскажем ему обо всем, только когда лишим это уравнение ядовитых зубов.

— Отлично придумано, — похвалил Пелл. — Этот фокус снимет с шефа непосильный груз ответственности. Этим займешься ты. Я еще не уверен… он взглянул на часы. — Прежде всего нужно заняться шефом. Подожди меня здесь.

Он вышел. Дю Броз подошел к столу и принялся просматривать фотокопии и бумаги. Некоторые символы показались ему знакомыми, других он никогда прежде не видел. Однако он заметил, что число «пи» принимает произвольное значение. Может, все дело в этом?

Нет, лучше не смотреть. Он взглянул на пробу в одно из окон, но пейзаж расплылся перед глазами. Может ли уравнение и вправду довести до безумия?

Конечно. Каждое уравнение — это конкретная запись определенной абстрактной проблемы. Возьмем, к примеру, известный опыт с возбуждением невроза страха у белой мыши. Дверь с грохотом захлопывается, когда мышь этого не ожидает, отрезая ей доступ к еде. Через некоторое время животное сжимается от страха и дрожит. Нервный срыв.

Завершение этой бесконечной войны было бы благословением. Но не в роли же побежденного!

Только не этим врагом. Многолетнее внушение привею к тому, что такая возможность вообще не рассматривалась. Люди уже привыкли к войне, они даже не испытывали к врагу особой ненависти. Однако очень хорошо знали, что проиграть нельзя.

Обе стороны бросали бомбы, роботы вели свои механические битвы. Но настоящими воинами были инженеры, передвигавшие фигуры по шахматной доске этой войны и создававшие все новые гамбиты. Дипломатов больше не было, необходимость в них отпала. С врагом не поддерживалось никакой связи, если не считать неожиданных посылок, с ревом падавших с небес.

Такие посылки получали — и отправляли — обе стороны. Однако они были не такими уж убедительными. Воздушные торпеды не могли повредить строго охраняемые нервные узлы какой-либо из сторон.

— Мистер Пелл, — произнес голос из коммутатора, — прибыл курьер от Военного Секретаря.

— Мистер Пелл занят, — ответил Дю Броз. — Скажи, пусть подождет.

— Он утверждает, что это срочно.

— Пусть подождет!

Минута тишины, потом:

— Доктор Дю Броз, он настаивает. Он желает видеть директора, но мистер Пелл распорядился, чтобы все поступающие дела попадали сначала к нему…

— Пришли его ко мне, — велел Дю Броз и повернулся к двери.

Коричнево-черный мундир посыльного выдавал агента Секретной Службы. Люди, носящие в петлице знак в виде стрелы, встречались редко и подчинялись непосредственно Главному штабу. Этот человек… Он был мощного сложения, с бычьим загривком, в холодном свете неона его коротко подстриженные рыжие волосы металлически поблескивали. Дю Броза поразили его глаза. В них тлел огонек возбуждения, дикого триумфа, с трудом удерживаемого на поводке усилием воли. Тонкие губы закаменели под железным контролем, и только глаза выдавали его.

Пришелец показал свой диск.

— Даниэль Риджли, — прочел Дю Броз и автоматически сравнил фотографию с оригиналом. Впрочем, в этом не было нужды: после снятия идентификатора с запястья владельца, вся содержащаяся на нем информация автоматически стиралась.

— Мистер Риджли, — сказал Дю Броз, — мистер Пелл освободится через несколько минут.

Глубокий голос Риджли выдал его нетерпение.

— Это дело огромной важности. Где он?

— Я уже сказал вам…

Курьер посмотрел на дверь и шагнул к ней. Дю Броз преградил ему путь. Странное лихорадочное возбуждение вспыхнуло в угольно-черных глазах Риджли.

— Вам туда нельзя.

— Прочь с дороги! Я выполняю приказ. Дю Броз не шелохнулся. Тогда курьер сделал молниеносное, внешне небрежное движение, и секретарь, хватая ртом воздух, пролетел через комнату. Дю Броз больше не пытался мешать Риджли, вместо этого метнулся к столу Пелла и одним движением выдвинул ящик. В нем лежал вибропистолет — красивый, сложный механизм из хрусталя и блестящего металла.

Дю Броз неуклюже возился с оружием, чувствуя себя комиком из мелодрамы — в этой войне, рассчитанной на изматывание противника, у людей почти не было опыта рукопашной схватки. Кажется, этим вибропистолетом еще ни разу не пользовались.

— Спокойно! — крикнул он, направив оружие на курьера.

Риджли стоял перед ним, слегка пригнувшись, и в глазах его горел теперь необъяснимый дьявольский огонь восторга пополам с насмешкой и чем-то вроде быстрого, холодного расчета.

Риджли двинулся на Дю Броза.

Он подошел к нему на полусогнутых ногах мягко, как кот, остановился в метре от секретаря и замер с непроницаемым выражением лица. Дю Броз почувствовал, как по спине струйками стекает холодный пот.

— У меня приказ, — повторил Риджли.

— Вы можете подождать?

— Нет! — рявкнул курьер. — Не могу. Казалось, он присел — огромный кот, готовый к прыжку. Хотя у него не было никакого оружия, он выглядел куда грознее, чем вооруженный Дю Броз.

Щелкнул замок, и дверь в смотровую Пелла открылась. На пороге стоял юноша лет двадцати, худой, бледный, сутулый, одетый в помятый китель и шорты. Глаза его были закрыты, он спазматически шевелил губами, а из горла его то усиливаясь, то слабея, непрерывно несся хриплый клекот:

— К-к-к-к-к-к-как!

Он двинулся вперед. Дорогу ему преградило кресло, парень медленно обошел его, а затем обогнул стол, хотя глаза его оставались крепко зажмурены.

— К-к-к-к-к-как! Как-ккккк!

Дю Броз опоздал. Точный удар выбил вибропистолет из его руки. Риджли отступил на шаг и смотрел то на Дю Броза, то на парня.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Дю Броз. — Я не знал, что Пелл принимает пациента… это наверняка пациент. Но…

— К-к-к-к-к-как!

Возбуждение парня явно росло. Он остановился, и все его тело начало дрожать. Неприятный клекот перешел в горловое карканье:

— Как-к-к-к-к-как!

— Ну ладно, — сказал Риджли. — Я должен увидеть директора. Он там?

— Он занят, — сказал Сет Пелл. — Вы можете поговорить со мной, я его заместитель.

Ассистент стоял у дверей, ведущих в кабинет Камерона, невинно улыбаясь и не обращая внимания на вибропистолет в руке Риджли.

— Бен, — обратился он к Дю Брозу, — проводишь пациента в кабинет? Если понадобится, сделай ему укол. Успокаивающего должно хватить.

Дю Броз громко сглотнул слюну, кивнул и взял парня под руку.

— К-к-к-кккк!

Он проводил трясущегося юношу обратно в смотровую и быстро уложил его на кушетку. Одеяло с подогревом, розовая таблетка — и пациент успокоился, перестал дрожать. Дю Броз настроил сигнал, на тот случай, если пациент упадет с кушетки, и поспешно вернулся в кабинет Пелла.

Вибропистолет лежал на столе, Риджли негромко излагал свои доводы, Пелл ходил по кабинету.

— … приказ. Я должен доставить эту кассету директору. Это поручено мне лично Военным Секретарем.

— Бен, дай Календера на мой монитор, ладно? — сказал Пелл. Он кивнул Риджли, повернулся и исчез в дверях, открывшихся за его спиной. Когда он вернулся, на экране уже виднелось угрюмое лицо Календера.

Курьер вынул из кармана цилиндрическую металлическую кассету. Роберт Камерон, вошедший в кабинет за Пеллом, не обратил на нее внимания. Подойдя прямо к монитору, он посмотрел на лицо Календера.

— Камерон, — произнес Военный Секретарь. — ты получил то…

— Послушай, — прервал его Камерон. — Впредь до отмены распоряжения, все сообщения и посылки должны проходить через моего ассистента, Сета Пелла. Я запрещаю направлять что-либо непосредственно мне. С этой минуты со мной можно связаться только через Пелла. Это касается и связи с Главным Штабом, и приоритетных дел.

— Что?! — Календер опешил. Его большая челюсть выдвинулась вперед.

— Но мне нужен ты. Мой курьер…

— Я не разговаривал с ним. Пусть обсуждает вопрос с Пеллом.

— Это официальное дело, Камерон! — рявкнул Календер. — И первоочередное! Я не позволю вмешивать в него подчиненных! Я требую…

— Господин Секретарь, — спокойно прервал его Камерон, — послушайте меня. Я не подчиняюсь Главному Штабу. Я управляю Департаментом Психометрии по-своему и прошу не подрывать мой авторитет. Если я хочу использовать Сета Пелла в качестве фильтра, это только мое дело. Позвольте мне разпоряжаться в моем отделе, как я того хочу, пока правительство не расширит ваших полномочий по сравнению с теми, которыми вы обладаете сейчас. Это все!

Он энергично нажал клавишу, прерывая разговор с Военным Секретарем тот, похоже, был близок к удару — и повернулся, чтобы вернуться в кабинет. Курьер шагнул вперед.

— Мистер Камерон…

Камерон холодно взглянул на него.

— Вы слышали, что я сказал Календеру?

— Но у меня приказ, — не сдавался Риджли, протягивая вперед руку с металлической кассетой. Директор поколебался, потом взял ее.

— Ну, ладно, — сказал он. — Вы выполнили свою задачу. — Он передал кассету Пеллу и ушел в свой кабинет.

Дверь тихо закрылась.

Пелл постукивал металлическим цилиндром по ладони и ждал, посматривая на Риджли.

— Пусть будет так, — сказал курьер. — Так или иначе, я вручил это директору. — Он на мгновение встретился взглядом с Дю Брозом, потом небрежно отсалютовал и вышел.

Пелл бросил цилиндрик на стол.

— Неплохо, — сказал он. — К счастью, шеф меня поддержал.

Дю Броз благоговейно коснулся пальцем вибропистолета.

— Я… неужели шеф…

— Все в порядке, — улыбнулся Пелл. — Теперь у нас есть немного времени, чтобы поработать над этой проблемой. Я подверг старика быстрой перверсии памяти. Он не помнит ничего, что было сегодня. На это место я ввел другие воспоминания. Теперь можно подсунуть ему задачу, не пробуждая чувства ответственности… если мы найдем способ сделать это.

— Он ничего не заподозрил?

— Шеф мне полностью доверяет. Я сказал, что хочу некоторое время исполнять роль фильтра, и попросил не спрашивать, почему. Конечно, он будет думать об этом, но верного ответа не найдет. Я стер все опасные воспоминания.

— Полностью?

— Да, полностью.

Камерон открыл окно и смотрел, как пульсирует красный мрак. Его преследовали какие-то смутные воспоминания, именно смутные. Это было как-то связано с заданием, которое он должен выполнить. Должна быть какая-то причина, непременно должна. Если он подвергнется психиатрическому обследованию, это будет… нет, не то. Зрительные и слуховые — и осязательные тоже — галлюцинации…

Вновь вернулись смутные воспоминания. Он никак не мог восстановить их очередность. День был скучный и обычный. Он не выходил из кабинета, хотя и связывался с несколькими людьми, но эти воспоминания — дверная ручка, часы и улыбающийся альтиметр — с мягкой настойчивостью стучались в его память.

Какой-то человек, висящий в воздухе.

Галлюцинации…

4

— Шеф пошел домой, — сообщил Дю Броз.

— Вот и хорошо. — Пелл разложил бумаги на столе.

— Может, кому-то из нас надо… Ассистент быстро взглянул на секретаря.

— Успокойся, Бен, — оказал он. — Напряжение дает себя знать. Шефу не придется отвечать ни на какие звонки — он распорядился направлять всех ко мне. Гммм… — Он помялся. — Слушай, давай поговорим, а ты дока возьми вот эти карточки и разложи их в алфавитном порядке. Или пройди сеанс Крепкого Сна.

Дю Броз взял карточки и принялся их сортировать.

— Извини, — оказал он, — все это вывело меня из равновесия.

Седые волосы Пелла, склонившегося над чертежами, блестели.

— Это почему?

— Сам не знаю. Эмпатия…

— Болтовня, — оборвал его Пелл. — При желании я мог бы быть таким же взволнованным, как и ты. Но я изучал историю и литературу, а также архитектуру и множество других вещей. Только для того, чтобы как-то уравновесить работу психологом. В дорической колонне куда больше совершенства, чем в тебе.

— Да, но зато я могу сделать дорическую колонну.

— Ты можешь сделать и сортир за домом. В этом вся суть. С одинаковым успехом ты можешь сделать и то и другое. — Он рассмеялся. — «Я не люблю человечество… мне не нравится его рожа».

— Кто это сказал?

— Парень по имени Нэш «Имеется в виду Огден Нэш (1902-1971) знаменитый американский поэт-юморист.». Ты никогда о нем не слышал. Дело в том, что я трудный человек, Бен. Если кто-то хочет, чтобы я его полюбил, он должен сначала доказать, что заслуживает этого. Это немногим удается.

— Философия, — фыркнул Дю Броз и уронил карточку. Что это такое? «Деформация неба, проявляющаяся в возрасте двадцати лет…»

— Группа случаев, которые я исследовал, — ответил Пелл. — К сожалению, работа эта имеет чисто академическую ценность. Нет, это не философия; меня не волнует ничто из того, что ужасает людей в этом скопище. У людей нет чувства селективного отбора, ови утратили его, отказавшись от инстинкта в пользу интеллекта, и до сих пор не научились дисциплинировать свои творческие силы. Даже птица может свить гнездо, которое будет настоящей жемчужиной строительной инженерии.

— Это тупик.

— К птицам я тоже подхожу критически, — признался Пелл. — На мой вкус в них слишком много от пресмыкающихся. Но люди… через какие-нибудь пятьдесят тысяч или в три раза больше лет люди, возможно, научатся искусству селективного отбора. Выиграют от этого все. Но сегодня род человеческий бредет сквозь трясину, и я разочарован.

— И что это доказывает? — раздраженно спросил Дю Броз.

— Мой эготизм «Эготизм — преувеличенное представление о себе и своем значении.», — рассмеялся Пелл. — А заодно объясняет, почему эта конкретная опасность не сбивает меня с толку.

Однако, подумал Дю Броз, это не объясняет, почему Пелла не волнует опасность, грозящая директору. Камерон — его ближайший друг, этих двух мужчин соединяет теплая нить симпатии. Ассистент имеет в виду что-то еще, какую-то тайную силу, железную дисциплину, позволяющую ему сохранять равновесие.

Дю Броз толком не знал Пелла. Он восхищался им и верил ему, но никогда не пытался вторгаться в глубоко скрытую сферу его личности, которую Пелл маскировал беззаботной развязностью. Ходило множество слухов — скандальных даже в эти аморальные времена — о личной жизни Сета Пелла…

— Гммм, — буркнул ассистент. — Неплохая проблема. Каждый, работавший над этим уравнением, выказывает признаки переутомления или сходит с ума. Если — именно в этом и заключается зацепка — если не может переложить ответственность на другого. Враг сбрасывает бомбы, проходящие сквозь силовые поля. Несколько из них взорвалось, но большинство — нет. На здоровый разум эта штука не имеет права действовать. В ее состав входит подсистема, которая не может работать вместе с другой конструктивной подсистемой. Сошли с ума уже двенадцать специалистов различных отраслей, а двое склонных к самоубийству покончили с собой. Некий Пастор — он физик утверждает, что через несколько дней получит решение уравнения, но проверить это в данный момент невозможно. И так далее, и тому подобное. Нам придется провести несколько личных бесед. Наша задача — сбор данных и их корреляция. Включая и тот факт, что один из членов уравнения касается способа нейтрализации силы тяжести.

Дю Броз уже закончил раскладывать карточки и теперь сидел, машинально играя ими.

— А как нам представить эту задачу шефу?

— Он не должен сознавать ее значения. Мне кажется, его лучше всего утаить от него, принизить в его глазах. И не показывать ему уравнение. Он слишком хороший ученый со слишком обширными знаниями, чтобы взваливать на него такое. Если он возьмется решать его самостоятельно… а все указывает на то, что уравнение обладает своеобразным воздействием… Нет, нужно собирать всю связанную с делом информацию, убеждаться, что она не опасна и только тогда передавать шефу. А это значит, что нас ждет та еще работенка.

— Но можем ли мы действовать таким образом? Разве нет опасности настолько принизить важность, что…

— Мы должны точно установить, почему специалисты, пытающиеся решить уравнение, сходят с ума, — ответил Пелл. — А шеф должен найти того, кто может его решить.

Он встал.

— Для начала хватит. На сегодня закончим. — Пелл сгреб бумаги в ящик стола и проделал привычные манипуляции. Вокруг стола появился купол холодного белого света.

— Стоит ли полагаться на силовые поля, если бомбы противника могут проникать сквозь них, — заметил Дю Броз.

— Я еще настроил взрыватель, — ответил Пелл. — Да и кому придет в голову красть это уравнение? У противника оно и так уже есть. — Он вошел в смотровую, Дю Броз последовал за ним. Парень по-прежнему лежал на кушетке и спал спокойно, глаза его были закрыты, дыхание спокойно.

— Кто это? — спросил Дю Броз.

— Его зовут Билли Ван Несс. Типичный случай — один из той пачки, которую ты разбирал — запоздалое взросление. Возраст двадцать два года, резкие физические и психические изменения начались два месяца назад. Единственной общей чертой является то, что все эти больные родились в радиусе трех километров от Осечки.

— Излучение повредило гены родителей? — Дю Броз вспомнил серебристый потрескавшийся купол на склоне холма.

— Возможно.

— Противник?

— Если даже так, то это оружие почти не подействовало — в общей сложности всего сорок случаев. Странно, еще два месяца назад все они были идеально нормальны, ну, может, не считая запоздалого взросления. Когда они вошли в период созревания, произошли какие-то странные физиологические сдвиги. Деформация неба… но более интересны психические перемены. Они никогда не открывают глаз — довольно характерный симптом. Ты узнаешь его?

— Разумеется.

— Но…

— Минуточку, — прервал его Дю Броз. — Этот парень видит. Он обошел стул, стоявший на его пути.

— Это они умеют, — усмехнулся Пелл. — Похоже на внечувственное восприятие. Когда они ходят, — а ходят они редко, — то никогда ни на что не натыкаются, и никогда не идут по прямой линии. Всегда каким-то сложным зигзагом, словно обходят не только объекты, которые существуют на самом деле, но и такие, которых нет.

— Вестибулярные нарушения?

— Нет, равновесие они сохраняют. Просто они ходят так, словно пересекают комнату, полную яиц. Кстати, что так возбудило этого парня?

Дю Броз высказал несколько предположений.

— Это необычно, — заметил Пелл. — Вдалеке от Осечки они редко проявляют активность. Осечка, похоже, возбуждает их, и тогда они издают этот странный клекот. Гадко звучит, правда?

— У тебя уже есть диагноз, Сет? Пелл покачал головой.

— Если все прочее не поможет, я собираюсь провести зондирование памяти. Может, мне удастся вернуть разум этого парня в его нормальное прошлое. Ну ладно, оставим эти карточки. — Он бросил их на стол и позвонил своему помощнику. — Билли пусть останется на эту ночь в изоляторе. Возьми плащ, Бен. Мы уходим.

— А какое оборудование… Пелл рассмеялся.

— Оно нам ни к чему. На несколько часов мы станем любопытными экстравертами. Я вижу, у тебя тяжелый случай гипертонии, Крепкий Сон ее не излечит. Если бы я велел тебе принять «Глупого Джека», ты сделал бы это, но по-прежнему испытывал бы подсознательное беспокойство. А так ты сможешь расслабиться, потому что я твой начальник, и ответственность ложится на меня.

— Но… послушай, Сет…

— Сегодня вечером тебя ждет тяжелое испытание, — прервал его Пелл. А завтра мы оба спятим.

Только вертолет мог приземлиться в этой самой высокой части Скалистых Гор. Вершина ввинчивалась в небо, в разреженной атмосфере ярко светили даже слабые звезды. Полоса Млечного Пути уходила к восточному горизонту, в направлении Вайомиига; челюсти Дю Броза судорожно сжимались от пронизывающего, холодного ветра. Потом силовое поле вновь поднялось, закрыв небо застывшим куполом тихо потрескивающего света.

Под силовым полем дом напоминал высокогорную базу, крутые скаты крыши были обязательны в местах, где глубина снега измеряется метрами. Сейчас снега не было, и под ногами Дю Броза хрустела голая земля. Они с Пеллом подошли к крыльцу и вскоре уже стояли в огромной комнате, спроектированной, по-видимому, дальтоником. В ней словно смешались сразу несколько интерьеров: под старым гобеленом стояла софа эпохи Людовика XIV, а обтекаемая «Птица в пространстве» Брынкуша «Брынкуш (Бранкузи) Константин (1876-1957) — румынский скульптор, один из пионеров абстракционизма в европейской скульптуре. Здесь имеется в виду одна из работ его скульптурной серии, начатой в 1910 году.» присела на мраморный викторианский пьедестал. Восточные ковры резко контрастировали с медвежьими шкурами, разостланными на полу, и головами охотничьих трофеев на стене. Одну стену комнаты целиком занимал сегментный проекционный экран, под ним стояла аппаратура Сказочной Страны и пульт управления, один из самых сложных, какие приходилось видеть Дю Брозу.

— Интересно, это сам Пастор обставлял эту квартиру? — негромко спросил Дю Броз.

— Разумеется, — произнес голос за его спиной. — Точно так, как давно хотел. Некоторых это ужасает. Вы нормально сели? Восходящие потоки здесь довольно коварны.

— Мы справились, — ответил Пелл. Дю Броз разглядывал похожего на гнома человечка со сморщенным лицом Щелкунчика. Доктор Эмиль Пастор тоже смотрел на него сквозь толстые стекла очков.

— Ах, это вы, — воскликнул он. — Я забыл вашу фамилию…

— Дю Броз. Бен Дю Броз. Мы встречались с доктором Пастором в санатории, он изучал пациента номер Эм-двести четыре. Того, который левитирует.

— Левитирует! — фыркнул Пастор, надув щеки. — Вы не знаете даже половины всего. Я уже разобрался, над каким членом уравнения он работал. Нечто великолепное, чистая символическая логика с одним исключением. Точнее, с двумя. Если вы полностью нейтрализуете гравитацию, центробежная сила выбросит вас по касательной в космос. Верно? Но Эм-двести четвертый просто висит в воздухе. Согласно его расчетам, проведенным на основании этого уравнения, это теоретически возможно. Достаточно только подставить произвольные значения орбитальной скорости Земли и силы, необходимой для выведения тела за пределы гравитационного воздействия Земли.

— Произвольные значения? — переспросил Дю Броз.

— Разумеется. На самом же деле это постоянные. Величина первой составляет одиннадцать и шесть километра в секунду, а второй — шесть миллионов килограммометров. Уравнение утверждает, что достаточно удалиться всего на десять километров от Земли, чтобы освободиться от гравитации, и тогда первую постоянную можно игнорировать. Она становится нулевой. Земля вовсе не вращается.

— Что? — остолбенел Пелл. Пастор махнул рукой.

— Знаю-знаю, Эм-двести четвертый безумен. Но его безумие основано на чем-то. Он считает, что может левитировать, поскольку Земля не вращается. И левитирует. А Земля все-таки вертится!

— А что с этими десятью километрами? — спросил ассистент. Энергия… Пастор кивнул.

— И это тоже. Чтобы соблюсти подобным образом равновесие сил антигравитацию — нужно непрерывно расходовать энергию. Если конечно, не имеешь достаточной орбитальной скорости, как, например, Луна. Но Эм-двести четвертый не расходует энергии, правда? А может, расходует?

— Вы же сами говорили, что ваши приборы сходят с ума, — напомнил Дю Броз.

— И это заставляет задуматься, — признал физик. — Может, для наблюдателя, находящегося на месте Эм-двести четвертого, Земля не вращается. Однако, мои приборы не в состоянии это зарегистрировать; они созданы для Земли, которая вращается. — Он рассмеялся, но тут же снова стал серьезным. — Это настолько захватило меня, что я забыл хорошие манеры. Снимайте пальто, господа. Выпьете чего-нибудь? Может, хотите Крепкого Сна?

Дю Броз размагнитил застежку у шеи и бросил плащ в сторону вешалки, которая ловко подхватила его.

— Нет, спасибо. Мы не отнимем у вас много времени. Нам бы хотелось…

— Я бы уже давно решил это уравнение, — сказал Пастор, — если бы кое-какие важные персоны не прогнали меня из Нижнего Манхеттена. Они узнали что некоторые бомбы взрываются, и пришли к выводу, что я могу разрушить их убежище. Тогда я перебрался сюда, наверх. Если будет взрыв, силовое поле ограничит разрушения.

— Эти бомбы могут проходить сквозь силовое поле, не так ли? — заметил Пелл.

— Могут. Прошу сюда. — Пастор пропустил их перед собой, в лабораторию, заваленную оборудованием. Порывшись на стопе, он нашел фотокопию чертежа. — Вот схема механизма бомбы. Вы что-нибудь смыслите в электронике?

— Очень мало, — признался Пелл, тогда как Дю Броз отрицательно покачал головой.

— Гммм. Ну ладно. Во всяком случае вы видите эту штуковину. Она будет действовать только в системе определенного типа, и ни в какой другой. Вторая же часть будет работать только в совершенно иной конструкции. Однако обе они без проблем работают в одной и той же системе. Мы пытались менять их местами, становились на голову и смотрели искоса, но факт остается фактом. Два взаимоисключающих элемента превосходно взаимодействуют. Этого не может быть, однако есть.

Пелл смотрел на схему.

— Что вы на это скажете? — спросил Пастор.

— Мне кажется, инженерам, которые разбираются, почему бомбы проникают сквозь силовые поля, достался крепкий орешек.

— Пока я могу только сказать, — продолжал физик, — что уравнение основано на чем-то вроде непостоянной логики. В нем масса взаимоисключающих моментов.

— Два плюс два равняется пяти? — вставил Дю Броз.

— Два плюс пи равняется ложись и спи, — поправил его Пастор. — Это невозможно выразить обычным языком. Языковые пуристы плевались бы от омерзения. Здесь сказано, — он указал на листок бумаги, — что свободно падающее тело с каждой секундой ускоряется на полтора метра в секунду, а дальше, в этом же самом уравнении это же самое тело ускоряется с каждой секундой на двадцать сантиметров. Вот в этом-то все и дело!

— Вы вообще видите в этом какой-то смысл? — спросил Пелл.

— Что-то такое есть, — признал Пастор, подошея к тазу и начал мыть руки. — Пока я хочу немного отдохнуть. Пожалуй, приму сеанс Крепкого Сна… Но сначала мы можем поговорить. Хотя не знаю, что еще я могу вам сказать.

Пелл заколебался.

— Вы говорите о непостоянной логике, а наука принимает лишь определенные постоянные, на которых основываются все наши знания.

— А что есть истина? — спросил Пастор, разводя руками. — Я сам порой думаю над этим. Во всяком случае…

Они вернулись в большую комнату. Физик подошел к пульту управления Сказочной Страны и начал неторопливо нажимать клавиши.

— Сам не знаю, — бормотал он себе под нос. — Я стараюсь мыслить логично. В том, что бомбы проходят сквозь силовое поле, нет логики, тем более, что эти бомбы не имеют права взрываться.

— Может, это как-то связано с Осечками? — предположил Дю Броз. Считается, что это оружие противника, которое не подействовало. Их силовые поля невозможно преодолеть.

Пастор даже не обернулся.

— Да, невозможно. Но силовые ли это поля… в этом я не уверен. Я входил в состав нескольких комиссий по изучению Осечек, и у меня есть теория, даже две, которых никто не желает слушать. Конечно, двадцать два года назад мой разум был более гибким… — Он усмехнулся. — Если бы вы порылись в отчетах, касающихся этого дела, то узнали бы, что человек по имени Бруно утверждал, будто открыл жесткое излучение, идущее от одной из Осечек.

Пелл, сидевший на диване, подался вперед.

— Признаться, я просматривал эти материалы. Но не нашел там никаких подробностей.

— Потому что доказательств не было, — сказал Пастор. — Излучение продолжалось около часа, и в это время был включен только прибор Бруно, а построить график по Одной точке невозможно. Однако в этом излучении отмечались некоторые закономерности. Бруно считал, что это попытка контакта.

— Да, я знаю, — сказал Пелл. — В этом месте сообщение прерывалось.

— Остальное — просто предположения. Кто же общается с помощью жесткого излучения?

Дю Броз вспомнил Билли Ван Несса, его закрытые глаза и хриплый клекот «К-к-к-как!» Деформация основных генов, неявная до запоздалого созревания, а потом проявляющаяся до сих пор не объясненным психическим отклонением…

— А сейчас вблизи Осечек не отмечается радиоактивности? — спросил он.

— Ничего подобного.

— Тогда почему больные вроде Билли Ван Несса, выходят из оцепенения, сказавшись возле потрескавшегося купола? Трудно предположить, чтобы они ощущали его с помощью своего внечувственного восприятия. Такое воспоминание должно быть приобретено, а не унаследовано.

— По-моему, там проявляется какой-то вид энергии, — сказал Пастор, иначе Осечки не сохранили бы своей неприступности. Но мы не можем ее обнаружить. Вообщето я сомневаюсь, что Осечки связаны с… этим уравнением.

— Пока вы его не решите, — сказал Пелл. — Вам известно, что существует определенный профессиональный риск?

— Да, безумие. Хотите проверить мой коленный рефлекс?

— Честно говоря, хотел бы, — признал ассистент. — А вы против?

— Нисколько.

— Бен!

Это была рутина. Дю Броз записывал и смотрел, как Пелл обследует физика, задавая ему внешне не связанные друг с другом вопросы, которые обретали смысл, когда их сводили воедино. Наконец они закончили, и Пастор сел, улыбаясь.

— Все в норме. Однако, вы довольно необщительный тип.

— Но не антиобщественный. У меня жена и двое детей, — он указал на трехмерный портрет в кубе прозрачного пластика, — и я неплохо приспосабливаюсь.

— Никогда не видел такого сложного оборудования для Сказочной Страны, — заметил Пелл. — Часто вы им пользуетесь?

— Часто. — Пастор подошел к пульту. — Много лет назад я порвал со своими друзьями и теперь создаю собственные системы и парадоксы…

На экране вспыхнули мерцающие полосы и яркие зигзаги. В них была даже какая-то закономерность.

— В данном случае, — продолжал физик, — я подчинил человеческие эмоции цветам. Я создаю сценарий по ходу дела.

Какое-то время они смотрели на сверкающий экран, потом Пелл встал.

— Желаем вам Крепкого Сна, доктор Пастор. Вы нам сообщите, если появятся какие-то новости?

— Разумеется. — Пастор выключил Сказочную Страну. — Я уверен, что решу это уравнение за несколько дней.

— Вправду ли он уверен? — спросил Дю Броз, когда они оказались в вертолете.

— Не думаю, чтобы он обещал яблоки на березе. Голова у него работает нормально. Типичный эксцентрик, Бен.

— У него вообще нет чувства прекрасного.

— Не уверен. Возможно, оно у него особенное. Мне нужна детальная психологическая характеристика Пастора на основании наблюдений сегодняшнего вечера. Подготовь ее побыстрее и покажи мне, хорошо? Если Пастор решит уравнение, все будет в порядке, но если у него ничего не выйдет…

— Думаешь, он психопатический тип?

— Так или иначе, а спятить может каждый. Пастор не является потенциальным самоубийцей или убийцей. Возможно, у него есть некоторая склонность к шизофрении… впрочем, не знаю. А теперь вернемся в Нижний Чикаго. Если до утра нам удастся свести всю информацию в аргументированное сообщение, его можно будет положить на стол шефа.

Дю Броз вытащил из пульта управления дым-трубку и глубоко вдохнул. Пелл захохотал.

— Проняло тебя, Бен?.

— Немного. На самом деле было гораздо хуже — напряженная, трясущаяся диафрагма, мурашки, бегающие по коже. Дю Броз беспокойно шевельнулся в кресле, шестеренки его мыслей вращались, не задевая друг друга.

— Gui bono? ? (лат.) — Кому выгодно?» — спросил Пелл. Помни, ответственность лежит не на нас.

— Не на нас?

— Мы не сможем решить это уравнение. И не сумеем найти человека, который с ним справится… если, конечно, это не Пастор. Только у шефа есть достаточная квалификация, чтобы соединить отдельные элементы в единое целое.

— Вроде бы так, — признал Дю Броз, и мурашки снова забегали у него по спине.

5

По зеркалу расходились волны. Концентрические круги исходили из одной точки, искажая лицо Камерона. Он отошел в сторону, глядя, как волны постепенно успокаиваются.

Потом он вернулся и снова встал перед зеркалом. Едва в нем появилось отражение, волны побежали снова. Камерон ждал, и они постепенно исчезли.

Однако каждое движение веками вызывало новые круги, расходящиеся по гладкой поверхности; по одному на каждый глаз.

Угол падения равен…

Стараясь не мигать, Камерон смотрел на усталое лицо под копной седых волос.

Но все-таки мигнул.

Снова круги.

Совершенно невозможное явление.

Он повернулся к зеркалу спиной и оглядел комнату. Она уже не была комнатой, которую можно принимать такой, какая она есть, комнатой, которую он знал много лет. Если его обманывало зеркало, значит, точно так же могли предать и стены. И биллиардный стол. И светящийся потолок и…

Он резко повернулся и пешком пошел по эскалатору, не коснувшись запускающей кнопки. Ему хотелось почувствовать под ногами что-то твердое, а не мягкое скользящее движение, напоминавшее, что земля уже не так стабильна, как когда-то.

Все его тело вздрогнуло и только непреклонное владение собой защитило его от…

Ничего особенного не случилось, просто он доставил ногу на последнюю ступеньку, которой не было. Такие вещи случаются со всеми.

Вправду ли он видел эту несуществующую верхнюю ступеньку? Он попытался вспомнить и не смог.

Такое случалось уже не первый раз. Едва он ослаблял бдительность и забывал об этой ступени, которой не было, как она появлялась на самом верху лестницы. Но не ощутимо, и даже не визуально.

Зашумел монитор, и Камерон оказался рядом с ним, опередив Нелу. Пожав плечами, она отвернулась. Голова ее с гладко причесанными черными волосами почему-то показалась ему страшной. Он стоял, держа руку на переключателе, глядел как Нела возвращается в свое кресло, и лихорадочно думал, что бы он сделал, если бы лицо Нелы вдруг появилось у нее на затылке.

Или если бы оно оказалось не лицом Нелы.

Он ждал, боясь отвести от нее взгляд, пока она не отвернется. Но это по-прежнему была Нела с ее холодными темными глазами и курносым носом. Камерон был рад, что она никогда не увлекалась омолаживающими процедурами. Старые мудрые глаза не подошли бы к молодому лицу. Нела была привлекательной женщиной, и лицо ее, пусть даже с печатью возраста, действовало на него успокаивающе.

— Ну что? — спросила она, поднимая брови. — Ты ответишь?

— Что? Ах, да… — Камерон нажал клавишу, и на экране появилось угрюмое лицо Даниэля Риджли, курьера. Он поднял руку, чтобы показать идентификационный диск на запястье.

— Дело первоочередной важности. Сообщение от Военного Секретаря…

— Его примет Сет Пелл, — холодно сказал Камерон. Какое-то торжество замерцало в черных глазах.

— Секретарь настаивает, сэр…

Камерон раздраженно нажал клавишу. Экран погас. Через мгновение снова раздался вызов, и Камерон выключил аппарат совсем.

Опершись локтем о каминную полку, он таращился в пространство. Локоть начал постепенно увязать в дереве, и Камерон резко выпрямился, испуганно глянув на Нелу. Она поправляла подушки на диване.

Нет, не заметила. Никто никогда не замечал. Собственно, оно и к лучшему.

— Ты какой-то нервный, — сказала Нела. — Иди, полежи.

— Ты единственная это заметила, — сказал Камерон. — Нела, я…

— Что?

— Нет, ничего… Пожалуй, я несколько перетрудился. Надо взять отпуск.

Он подошел к поляризованным окнам. Через них можно было смотреть на склоны холма, скрытые в тени деревьев и испещренные кое-где более яркими пятнами лунного света, но наружу не проникал ни один луч света, который мог бы привлечь внимание вражеского пилота. Если, конечно, его самолет сумеет пробиться сквозь заградительный огонь береговых батарей.

— Иди, полежи.

Если ляжет, диван может расплавиться под ним. Эта комната была слишком знакома, слишком насыщена скрытым страхом — ведь именно хорошо знакомые предметы предавали его.

Лучше бы оказаться в незнакомой обстановке. Пусть предметы поведут себя странно, там он может не заметить этого. Интересно, сработает ли это? Во всяком случае, попробовать стоит.

Он подошел к дивану сзади и поцеловал Нелу в волосы.

— Я выйду ненадолго. Не жди меня.

— Мальчики сегодня звонили. Ты ведь еще не видел записи?

— Еще успею. Как у них дела в школе?

— Жалуются, как обычно. Но довольны. Они взрослеют, дорогой. В этой школьной форме… — Нела тихо засмеялась. — Помнишь?

Он помнил. Близнецы, четырнадцать лет назад. Оба они были здорово удивлены тогда, однако строили планы, долгосрочные планы…

Еще раз поцеловав Нелу, он быстро вышел и долетел вертолетом до Ворот. Скоростной пневмовагон довез его до Нижнего Чикаго, но в офис Камерой не пошел. Он тоже был слишком хорошо знаком ему.

Найдя шлюз, он вышел в Пространство, автоматически сняв прожектор с вешалки и сразу сунув его в карман. Гигантская артерия Дороги за спиной ассоциировалась у него с огромной змеей Мидгарда, кольца ее терялись во мраке.

Со всех сторон слышались басовые звуки, почва под ногами была твердой и основательной. Камерон шел медленно, поглядывая на титанов, прислуживающих городу.

Насосы посапывали и кашляли; в красном полумраке билось сердце Нижнего Чикаго. Рядом поднялась часть какого-то механизма и исчезла во мраке, царившем наверху. Из темноты прямо к нему устремился поршень диаметром метров пятнадцать, но остановился и резко отдернулся. Выдвинулся снова и отпрянул, выдвинулся и отпрянул, выдвинулся…

По своду, накрывающему Нижнее Чикаго, ползали молнии разрядов.

БР-Р-РУУУМ-ТЛИК!

Это поршень.

СССССССССССС…

Сжатый воздух.

РУУУУУМ… РУУУУУМ…

Насос.

Ноги увязали в дробленном шлаке. Под ногами что-то двигалось. Присев, он уставился, пораженный, на красные и черные предметы, быстро и бесшумно скользящие по пеплу…

Шахматные фигуры.

Рука прошла сквозь них.

Иллюзия.

ШАХМАТНЫЕ ФИГУРЫ МАРШИРОВАЛИ ПО ДВОЕ. Проекция его мыслей, увлеченных по ту сторону зеркала, где не всегда происходит то, чего ждешь. Их, выходит, не было…

Камерон не стал больше смотреть под ноги, чтобы убедиться, а повернулся и торопливо направился к ближайшей Дороге, уже не слыша усиленного эхом басового грома Пространства, окружающего его со всех сторон.

Шлюз открылся, он переступил порог и сел в кресло на одной из полос. Положил ладонь на подлокотник. Внезапно что-то втиснулось в нее, и Камерон машинально сжал пальцы.

Металлический цилиндр.

Он огляделся — его кресло двигалось перед креслом, находившимся на соседней полосе. Его занимал курьер Даниэль Риджли, с горящими от возбуждения глазами.

Камерон поднял руку и швырнул цилиндр прямо в Риджли.

Курьер дернулся и подхватил его. Губы его раздвинулись в беззвучной улыбке.

Пальцы директора коснулись клавиши, и кресло скользнуло на стоянку. Через мгновение Камерона в нем уже не было. Его переполняла животная паника. Сейчас он жаждал не мрачного простора Пространства, а чего-то знакомого. Он стоял перед амбулаторией своего департамента и мог укрыться…

От чего?

Он оглянулся через плечо — Риджли уже исчез. Но паника не проходила. Камерон вошел в лифт и вышел из него, даже не обратив внимания, на каком он этаже. Он стоял в слабо освещенном зале, заставленном белоснежными прямоугольниками кроватей.

Сделав несколько шагов, он остановился, упиваясь спокойствием, переполнявшим это место.

— Все в порядке? — спросил голос сиделки.

— В порядке, — отозвался Камерон. — Это я, директор.

— Слушаю вас, мистер Камерон… Лифт зашипел. Запел тихий сигнал, сообщая о вторжении в здание кого-то, не имеющего допуска. Голос сиделки, доносившийся из динамика монитора, внезапно смолк. Камерон повернулся и попятился.

Ощутив за собой плоскость двери, он нащупал ручку, но та смялась, словно пластилиновая. Кто-то приближался по коридору, кто-то, издающий рваные, хриплые звуки.

В противоположном конце зала раздвинулись двери лифта и появилась массивная фигура курьера, подсвеченная сиянием из кабины.

В коридоре за дверью, на которую опирался Камерон, кто-то клекотал: «Как-к-к-к-к».

Риджли направился к нему, и Камерон заметил в его руке цилиндр.

Директор выпустил бесполезную дверную ручку.

— Вам нельзя здесь находиться, — пискливо сообщил он. — Пожалуйста, выйдите.

— У меня приказ. Это дело первостепенной важности.

— Обратитесь к Сету Пеллу.

— Военный Секретарь приказал вручить это лично вам.

До некоторой степени Камерон понимал, насколько иррационален этот кошмар. Достаточно было принять от курьера посылку и, не открывая, передать ее Пеллу. Так просто. Но почему-то это не казалось ему таким простым, когда он видел перед собой эту мощную, сутуловатую фигуру, неумолимо приближающуюся к нему.

Риджли вложил цилиндр в руку Камерона.

Дверь за спиной открылась, впустив внутрь поток яркого света. Камерон повернул голову и увидел поблескивающий седой ежик Пелла; тот стоял на пороге и сжимал рукой плечо юноши в больничной пижаме. Парень дрожал всем телом, глаза его были закрыты, а из горла доносился хриплый клекот.

Вместе с ними был и Дю Броз, лицо его напряжено. Он протиснулся мимо Камерона в амбулаторию.

— Спокойно, Бен, — сказал Пелл. — Шеф…

— Лучше возьми-ка это, — Камерон протянул ему цилиндр. — Курьер Календера…

Пациент перестал дрожать и умолк, а потом забубнил прерывающимся голосом:

— Все они слишком короткие, плоские люди, кроме этого нового… уже видел его… он тянется в нужную сторону, далеко-далеко, гораздо дальше, чем все другие, иже здесь суть… Не так далеко, как сверкающие создания, но он более полон в своем существовании…

Парень умолк. Дю Броз, смотревший на Риджли, заметил на лице этого человека что-то вроде дикого, необъяснимого восторга.

— Простите, если помешал, — произнес курьер. — Я выполнил приказ и ухожу. Никто его не задерживал.

Час спустя Камерон вкушал Крепкий Сон в своем кабинете, а Дю Броз и Пелл работали с Билли Ван Нессом. Парень находился под гипнозом третьей степени, и из путаницы звуков начинали, помалу, выделяться отдельные слова. Однако, прошло много времени, прежде чем они сложились в некое логическое целое.

Дю Броз вращал диск семантического интегратора диктографа и следил за словами, появляющимися на экране. Он читал их, шевеля губами, и слышал за спиной тихое, спокойное дыхание Пелла.

— Итак, это не внечувственное восприятие, — констатировал Пелл, скорее, вневременное. Это объясняет то, что не давало мне покоя. Например, зигзаги по которым движутся больные, страдающие той же болезнью, что Ван Несс. Симптомы дезориентации. Они просто огибают стулья, которых там нет в данный момент, но которые некогда стояли в этом месте или будут стоять. Они тянутся за предметами, которые убрали недели назад, потому что дезориентированы во времени и видят его течение.

— Но это же бессмысленно, — воскликнул Дю Броз. Пелл вглядывался в экран.

— А что ты скажешь на такую гипотезу: некая раса, отстоящая далеко во времени, организует экспедицию… не знаю, с какими целями. Они должны невообразимо отличаться от человека, потому что живут на пятьдесят, а то и сто миллионов лет в будущем. Может, они оказались перед лицом гибели и ускользнули от нее не в пространство, а во время. И прибыли сюда двадцать два года назад в Осечках, но все равно не выжили. Находясь здесь, а это продолжалось час, они… э-э… разговаривали присущим им способом. С помощью жесткого излучения, а не звуковых волн. А может, постоянно испускали-такого рода лучи.

Дю Броз, вглядываясь в загипнотизированного парня, с трудом сглотнул. А Пелл продолжал спокойным, бесстрастным голосом:

— Жесткое излучение. Бомбардировка генов, и в результате — мутация. Но очень странный вид мутации, единственно возможный вид. Это было как встреча двух диаметрально противоположных видов. Встреча на уровне интеллектов. Вид Гоно Сапиенс встретился с видом X!

Возможно, они представляли собой последнюю форму жизни на Земле. Их раса никогда не имела ничего общего с людьми, они выросли из иных семян в прошлом невообразимом даже для них. И они умели перемещаться во времени, хотя это было нелегко, поскольку существовать они могли только в строго определенных, почти неповторимых условиях.

В мире Гомо Сапиенс внезапно появились семьдесят четыре временные капсулы. Из этих раковин вид Х смотрел на планету, настолько же чуждую ему, насколько чуждой была для человека кипящая лава, некогда покрывавшая поверхность расплавленной Земли.

В течение часа от этих капсул шло жесткое излучение, неотъемлемо присуще виду X. Генный материал человека отреагировал на него и изменился.

Прежде чем исчезнуть, вид Х успел передать нескольким еще не родившимся особям вида Гомо Сапиенс некие тайные способности, непонятные особенности, которые проявились у них только при вступлении в возраст созревания. Наследники умели видеть жизнь во времени, но прежде чем смогли осознанно использовать это, оказались необратимо безумны.

Остатки Осечек должны поддерживаться каким-то видом энергии, продолжал Пелл, — и эти мутанты чувствуют ее, а может, даже видят…

— А Риджли?

— Я порылся в документах. Это первый случай в практике, когда больные пробуждаются от летаргии, не находясь рядом с Осечкой. Помнишь, что сказал тот парень, когда увидел… почувствовал… Риджли?

— Это связано с остальными материалами, — сказал Дю Броз. — Есть несколько возможных объяснений. — Он указал на экран.

— Да. Тому, кто может видеть жизнь во времени, ребенок должен казаться совершенно плоским. Нет, пожалуй, не так. Это будет зависеть от того, сколько предстоит прожить этому ребенку. Если это лет сто, он не будет выглядеть плоским. Однако Билли уверял, что все здесь «короткие» за исключением Риджли. По его словам, Риджли вытягивался в нужную сторону дальше кого-либо из присутствующих… но все же не так далеко, как эти блестящие создания.

— Осечки… Подожди-ка, Сет. Если Билли может видеть жизнь во времени, это могло бы означать, что Риджли проживет очень долго.

Пелл откашлялся.

— Ты осознаешь, из какого далекого будущего прибыли Осечки? Нельзя выразить длину муравья, используя в качестве эталона Эверест. Если время жизни Риджли заметно «длинно» для чувств Билли, оно должно тянуться вдоль темпоральных линий достаточно далеко.

— Ты делаешь поспешные выводы. У нас слишком мало данных…

— Ты слышал, как я расспрашивал парня. Слышал его ответы. Смотри, как интерпретирует их интегратор! — Пелл указал пальцем на экран. — Что ты скажешь об этом списке? Я спрашивал нашего пациента, что он чувствует в нашей комнате, и он…

Список был большим и не соответствовал фактическому состоянию дел. В нем перечислялось оборудование, находящееся сейчас в кабинете, и то, которого здесь не было уже несколько лет, и аппарат для прогревания токами УВЧ, который должны были доставить на следующей неделе, и центрифуга, уже месяц находившаяся в ремонте, и много приборов, которых они вообще не ожидали получить, включая устройства, которые, вероятно, еще не изобрели.

— «Сейчас» мало что значит для Билли Ван Несса, — продолжал Пелл. Он рассказал нам, что чувствует в этой комнате в прошлом, настоящем и будущем. Обрати внимание на выводы, вытекающие из этих слов. Все они связаны с протяженностью жизни, и Риджли имеет с этим нечто общее. Задавая эти вопросы, Бен, я преследовал определенную цель.

Дю Броз облизал сухие губы.

— Какую?

— Я подозреваю, что Риджли может быть пришельцем из будущего. Но не из такой невообразимой дали, как Осечки, а из более близкого.

— Сет, побойся Бога! Нет же никаких доказательств…

— Верно, никаких. А единственное доказательство, которое нам, возможно, удастся получить, будет, скорее всего, эмпирическим. Но это единственный ответ, позволяющий сложить все элементы головоломки.

— Если отказаться от принципа достаточности, можно взять с потолка решение для любой проблемы, — запротестовал Дю Броз. — С тем же успехом можно утверждать, что Риджли — это гоблин, нашедший лампу Алладина! i

— Я ничего не собираюсь утверждать. Это просто гипотеза, ничего больше. Билли Ван Несс обладает способностью вневременного восприятия, и по его наблюдениям следует, что продолжительность жизни Риджли меньше периода полураспада радия, но равна таковому для железа. Будь парень металлургом, я сумел бы вытянуть из него больше, а сейчас я не знаю, какой изотоп железа он имеет в виду. Но как следует из вневременного восприятия Билли, продолжительность жизни Риджли примерно равна средней продолжительности существования обычного железа.

— И сколько это?

— Узнаем. Пойдем в мой кабинет. Оказавшись там, Пелл затребовал по телесети информацию о Даниэле Риджли.

— Теперь подождем и посмотрим. Садись, Бен. О чем ты думаешь?

Дю Броз опустился в кресло.

— Мне по-прежнему кажется, что ты делаешь слишком поспешные выводы. Могут быть и другие объяснения. Зачем сразу принимать наиболее фантастическую гипотезу?

— Однако ты не отвергаешь предположение, что Осечки могут происходить из будущего?

— Это другое дело, — совершенно нелогично возразил Дю Броз. — Они ничего не делают. А к чему стремится Риджли? Хочет все разрушить? Выполняет приказы Ка лендера?

— Военный Секретарь — просто тупой солдафон, но не предатель. Риджли может — и, вероятно, так оно и есть, — действовать самостоятельно. Или работать на противника. С самого начала, Бен, меня удивляет одно: каким образом фалангисты смогли вывести это уравнение. Они-то ведь не из будущего. Уровень их техники отнюдь не превышает наш. Мы владеем этим полушарием, фалангисты — тем, однако живем мы с ними в одно и то же время. И мы и они — простые смертные люди. А вот Риджли… гммм, я подозреваю, что он прибыл из будущего и наткнулся на конфликт, который его не касается. А может, и касается. Не знаю. — Пелл скривился. — Кстати, я проголодался. Закажем чего-нибудь перекусить. Мы на ногах всю ночь, а уже три часа.

Он выключил силовое поле, защищающее его стол, и бросил несколько слов в микрофон.

— Что касается рапорта, который мы собираемся предложить шефу, заметил он, касаясь пальцем лежащей перед ним свежей порции бумаг и лент, — то он, пожалуй, уже готов и отредактирован. Мы убрали все опасное.

Хорошая работа.

— А что делать с Риджли, Сет?

— Не все сразу. Подозреваю, что он как-то связан с этим уравнением. Он из кожи вон лезет, лишь бы всучить опасную информацию лично шефу. Да, с этой минуты мы будем за ним следить. Это последнее сообщение от Военного Секретаря — сошли с ума еще семь специалистов. Пастор — пока нет, он по-прежнему работает в своей лаборатории в Скалистых Горах. Но теперь опасность более определенна. Уравнение должно быть решено прежде, чем это сделает противник.

— Могут сойти с ума все ученые в стране, — заметил Дю Броз.

— Над ним могут работать только выдающиеся личности, у остальных просто не хватит знаний. Но именно эти лучшие являются гарантами того, что мы не проиграем войну. Именно они придумывают ответные удары и стратегию обороны. Если будут сходить с ума наши лучшие ученые — а список больных все растет, — и противник предпримет штурм, у нас не будет никаких шансов. Остается утешаться только одним — этих людей можно вылечить.

Дю Броз на мгновенье задумался над тем, что услышал.

— А… да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Они бежали в безумие, потому что не могли решить этого уравнения, не могли вынести возложенной на них ответственности. Покажи им решение уравнения, и они придут в себя. Верно?

— Более-менее. Ни одна из историй болезней, — он постучал пальцем по пачке, лежавшей на столе, — не упоминает необратимых патологических состояний. Когда… — он вдруг умолк, глядя на что-то за спиной Дю Броза. — Привет, Риджли.

Дю Броз вскочил и повернулся лицом к курьеру. Риджли стоял с каменным лицом и сверкающими, как всегда, глазами. В поднятой руке он держал что-то настолько яркое и сияющее, что Дю Броз не мог понять, что это такое.

— Это слишком просто, — заметил Риджли.

— А вы предпочитаете сложности, да? Не думаю, чтобы вы сочли это простым.

— Вот как?

— Откуда вы знаете, о чем мы говорили? Какое-нибудь сканирующее излучение?

— Нечто подобное, — признал Риджли. Предмет в его руке легонько дрогнул, и невероятно яркий луч на мгновенье ослепил Дю Броза.

— Значит, мы не ошиблись — вы из будущего.

— Да.

— А почему вы туда не вернетесь? — рявкнул Дю Броз.

Впервые на непроницаемом лице Риджли появилось что-то похожее на страх. Но ответил он просто:

— Не нравится мне это. Насколько я знаю, никому не известно обо мне столько, сколько вам двоим. Поэтому…

Дю Броз взглянул на Пелла, ожидая какого-нибудь знака, но ассистент даже не поднялся с кресла. Он лишь улыбнулся курьеру и сказал:

— Вы слишком рано выключили свой сканер. Вам не известно, что в рамках регулярного контроля я попросил прислать на мой монитор выдержки из некоего досье. Вашего досье, Риджли. Если нас найдут мертвыми или мы исчезнем, кто-нибудь наверняка задумается, почему, в последний раз используя телесеть, я спрашивал именно о вас.

— Вас не найдут, — сказал Риджли, однако в голосе его уже не было прежней уверенности. Он явно колебался.

Напряжение в комнате росло. Внезапно в глазах курьера вспыхнуло прежнее радостное возбуждение.

— Ладно, — процедил он. — Сделаем это более сложным способом. — Он пошарил рукой за спиной, открыл дверь и выскользнул наружу. Дю Броз метнулся было за ним, но его остановил спокойный голос Пелла.

— Успокойся, Бен. Не надо геройства. У тебя даже нет пистолета.

Дю Броз нетерпеливо повернулся.

— Надо же что-нибудь делать! Может, прикажем скрутить этого типа? Или…

— Я подумаю, — рассмеялся Пелл. — Не волнуйся. Ты слишком возбуждаешься. Держи. — Он бросил на стол голубой пластиковый ключ. Может, исчезнешь на пару часов?

— Я… что это такое? — Дю Броз взял ключ и оглядел его со всех сторон.

— Такое есть у очень немногих, Бен, — сказал Пелл. — Он открывает дверь к сверхутонченному гедонизму. Покажи этот ключ в Нижнем Манхеттене, в Райском Саду, и получишь такую дозу наслаждений, какой и представить себе сейчас не можешь. Это помогает от давления. Попробуй «Гусиные Кожи», которые они там подают — полный катарсис. Ну, иди же. Это приказ. Тебе нужно что-то вроде… этого голубого ключа.

— А ты? — спросил Дю Броз. — Если Риджли вернется…

— Не вернется. Проваливай. Жду тебя утром, освеженного и готового ко всему. Кру-гом! Дю Броз повернулся и вышел.

6

Из-за горба Земли сочился розовато-серый рассвет, а за ним неторопливо поднималось солнце. Холодный свет вырывал из мрака спокойную страну. Видны уже были небольшие поселения, разбросанные по континенту, и только несколько ярких полос в небе, которые, впрочем, могли быть и следами метеоритов, наводили на мысль, что покой обманчив. Даже на серых шрамах городов — Нью-Йорка, Детройта и Сан-Франциско — из чащ, некогда бывших городскими парками, выползала алчная зелень.

Неподвижный воздух секли винтами вертолеты, тащившие за собой караваны транспортных планеров. Восходящее солнце поблескивало тут и там на редких серебристых потрескавшихся куполах — памятниках расы X. К терминалам пневмовагонов начинали собираться военные. Перед самым рассветом сошли с ума еще трое ученых, в том числе двое незаменимых специалистов-электронщиков.

Позднее утро. Пелл улыбаясь вошел в кабинет Дю Броза.

— Ну, воспользовался ключом?

— Гммм, я… нет, — признался Дю Броз. — Я слишком устал и потому принял сеанс Крепкого Сна. Теперь мне лучше.

— Дело твое, — пожал плечами Пелл. — У меня здесь рапорт по делу Риджли. Это доверенный и опытный работник Секретной Службы. Не просто курьер. Он отвечал за несколько щекотливых операций, принесших, однако, пользу нашей стороне. Занимается этим делом уже семь лет. Периодически исчезает безо всяких причин. Недисциплинирован, но… ценен.

— Для кого? — спросил Дю Броз. — Для противника? Пелл удивленно посмотрел на него.

— Он ценен для нас, Бен. И это меня удивляет. Он где-то раздобыл схемы нескольких устройств, которые нам очень помогли. Никогда не возникало никаких сомнений в его лояльности.

— Ты собираешься что-то делать?

— Нет… пока нет, — медленно произнес Пелл. — Просто положу в свой сейф несколько документов… так, на всякий случай. Комбинацию знает шеф, запомни это.

Дю Броз сменил тему:

— А что с шефом?

— Расстроен и нервничает… не знаю, почему. Два часа назад я вручил ему материалы об уравнении вместе со всеми связанными с ним проблемами чтобы он не почуял подвоха. И предложил ему это как полутеоретическую проблему. Нельзя было говорить, насколько это срочно: он понял бы важность дела. Но дополнительные материалы я нашпиговал ключевыми словами, от которых он будет подсознательно сторониться — фальшивыми эмоциональными оценками его личности. Шеф начнет с изучения материалов, касающихся уравнения.

— Он обратит внимание на роль Риджли?

— Я свалил все на солдафонов, сказал, что Риджли просто старался выполнить свой долг — вручить сообщение в собственные руки Директора Департамента Психометрии. Понятия не имею, проглотил он это или нет, но я подсунул ему еще кое-что — несколько намеков, которые он теперь будет переваривать. Так, на всякий случай, если он вдруг начнет задумываться, почему я хотел его изолировать и взять на себя роль фильтра. Скоро он придет к выводу, что противник покушается на его жизнь. Просто попытка покушения. Скорее всего, яд. Пусть сам дойдет до этого. Личная опасность подобного рода нисколько не взволнует его.

— Ага… Ну, а у меня ничего нового. Билли Ван Несс совершенно пассивен. Как обычно, его кормят внутривенно. Кроме того, я поговорил с доктором Пастором; он звонил из Скалистых Гор. Утверждает, что к вечеру решит уравнение.

— Превосходно. Как он выглядит?

— Не очень хорошо. Я сообщил медицинской службе штата Вайоминг, чтобы были наготове, хотя пока тревожных признаков не заметно. Пожалуй, он говорил слишком быстро, но психопатических отклонений не было. По нему не скажешь, что его волнует ответственность.

— Неплохо, — сказал Пелл. — А теперь идем. Шеф хочет повидаться со мной по поводу уравнения.

— Уже?

— Он человек сообразительный.

Камерон сидел за столом и смотрел, как идет дождь. Он подозревал, что если бы мог выйти в дверь, дождь, возможно, и прекратился бы, но ничего не получалось. Он уже пробовал. Блуждание по глубокой, пусть даже невидимой воде было занятием не из приятных.

Стены сквозь струи секущего дождя, казались серыми и таинственными. Он чувствовал слабые удары капель, падающих на его голову, на лицо и ладони, и прилагал огромные усилия, чтобы не двигаться. Внутри же он буквально корчился.

— В голове у каждого человека есть некий указатель, — думал он, — и на моем стрелка опасно подошла к красной черте. Долго мне этого не выдержать. Что же задержало Пелла?

Дождь прекратился, когда открылась дверь. Камерон взглянул на тыльные стороны своих ладоней — они были совершенно сухими. Точно так же, как стол и ковер.

Болезненная пульсация раздирала голову Камерона.

Собственно, он даже жалел, что Пелл и Дю Броз пришли. Это означало, что придется что-то делать. Пока он оставался совершенно неподвижен и старался ни о чем не думать, поймать его было нелегко. Дождь пусть себе идет, но пока он воздерживается от каких-либо поступков, предметы не будут выскальзывать из его пальцев или превращаться в мыльные пузыри.

Камерон глубоко вздохнул.

Голос его, когда он заговорил, прозвучал куда спокойнее, чем он ожидал.

— Бен?

— Я хочу, чтобы он послушал, — объяснил Пелл. — У вас готов ответ для меня?

— Пожалуй, да, — осторожно начал Камерон. — Ты не дал мне всю нужную информацию, но может, получится и так. Для чего все это?

— Пока я предпочел бы не говорить. Так, полутеоретические рассуждения.

Пелл уселся, Дю Броз последовал его примеру.

— Я бы сказал, что это чистая теория. Давай подумаем. У нас есть уравнение, основанное на постоянных, которые вдруг превратились в переменные. Мне бы хотелось знать его предполагаемое воздействие на типы личностей с большим объемом знаний… на людей, имеющих научную подготовку. Кроме того, ты утверждаешь, что решение этого уравнения является фактором, определяющим выживание — оно должно быть решено. Верно, Сет?

Пелл кивнул и положил ногу на ногу, посматривая на шефа из-под полуопущенных век.

— Все точно, — небрежно бросил он. — И что ты об этом думаешь?

— Ты не сказал об одном. Если в данных условиях нашим специалистам не удастся решить проблему, они повредятся умом.

— Гммм… Но это же очевидно. Камерон взглянул на что-то, лежащее на его столе, замешкался и потерял нить рассуждений.

— Ну да… гммм, хорошо, уравнение, существование которого ты предполагаешь, подразумевает использование истины, как таковой, в виде переменной. Точнее, нескольких наборов истин — причем все они логически обоснованны и точны. При определенных обстоятельствах яблоко падает на землю, при иных условиях то же самое яблоко улетает вверх. В первом случае действует известный закон притяжения, во втором его нет, и подставляется произвольное, хотя не менее истинное значение.

— Но могут ли существовать взаимоисключающие истины? — спросил Пелл.

— Это маловероятно, — решил Камерон. — По-моему, не могут. Но предположим — теоретически, — что такое уравнение существует. Обычный технарь, обладающий квалификацией, достаточной для выполнения сложных работ, имеет солидные знания из области физики и некоторые вещи считает неоспоримыми. Например, закон притяжения. Или теплопроводность. Если он погрузит обе руки в кипящую воду и правую ошпарит, а левая у него замерзнет, он этого не поймет. Если же произойдет достаточно много таких вот нетривиальных событий… — Камерон умолк.

— Ну? — подстегнул его Пелл.

— Ну… тогда он поищет убежища в безумии. Его воображение, его разум будут недостаточно гибки, чтобы охватить весь комплекс новых изменчивых истин. Это можно сравнить с прохождением сквозь зеркало. Алиса прошла без труда, но она была ребенком. Взрослый сошел бы с ума.

— Это касается любого взрослого разума?

— Льюис Кэрролл, — задумчиво сказал Камерон, — решил бы это твое гипотетическое уравнение, Сет. Да, я уверен в этом.

Пелл кивнул.

— По-настоящему гибкий разум, не ограниченный трюизмами — человек, придумывающий невероятные истории. Это ты имел в виду?

— Человек, который сам устанавливает для себя правила. Да, я имел в виду именно это.

— Хотел бы я найти несколько таких людей и изучить их психику, сказал Пелл. — У вас есть какие-нибудь предложения?

— Не торопись. Разум среднего образованного человека по определению не гибок; его можно сравнить с кругом. Большую часть этого круга занимает воображение, но цензорский контроль над всем целым выполняет оставшаяся узкая часть, затвердившая общепринятые законы природы. Может, мне удастся разработать для тебя какой-нибудь метод отбора.

— Заранее благодарен, — сказал Пелл, вставая. Вновь оказавшись в кабинете Дю Броза, мужчины смущенно переглянулись. Потом Пелл расхохотался.

— Пока идет неплохо. Надо лишь найти человека вроде Льюиса Кэрролла. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Ни одного. Так же как нет сказочников, в свободное время занимающихся математикой. Но я не считаю «Алису» сказкой, Бен.

— А что это? Аллегория?

— Символическая логика, выведенная из произвольно установленных истин. Фантазия чистейшей воды. Да, без отбора не обойтись. Может, шеф что-то и придумает. А ты пока рассортируй ученых по их увлечениям, используй большой архив внизу. А я попытаюсь определить психологический портрет человека, который нам нужен.

— Значит, за дело, — сказал Дю Броз.

Двадцать минут спустя, когда Дю Броз работал с диктографом, его прервал сигнал монитора. На экране появилось морщинистое личико доктора Эмиля Пастора.

Дю Броз вскочил, одновременно нажимая кнопку сигнала, вызывающего Пелла.

— Доктор Пастор, как хорошо, что вы позвонили! Есть что-нибудь новое?

Взъерошенная голова кивнула. На голубом фоне чтото мелькнуло… что-то вроде птицы. Голубой фон? Что там у него…

— Готово, — сообщил Пастор. — Я понял, что все вокруг нереально.

— Значит, вы решили его?

— Решил ли я… уравнение? Нет, не до конца, но понял достаточно, чтобы определить верный путь. Сейчас, если захочу, я могу решить и остальное. Здравствуйте, мистер Пелл.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Пелл, входя в поле сканера. — Я просил мистера Дю Броза сообщить мне, когда вы позвоните. Спасибо, Бен. Я что-то пропустил из разговора?

— Доктор Пастор говорит, что может решить уравнение, — сказал Дю Броз.

— Но не буду, — заявил Пастор.

Пелл не выказал ни малейшего удивления.

— Вы можете объяснить, почему?

— Потому что ничего уже не имеет значения, — сказал Пастор. — Именно это я обнаружил. Я решил свою проблему. Все внутри пусто, как мыльный пузырь, и существует лишь в результате согласия с очевидным.

Спятил.

Дю Броз заметил, что плечи Пелла слегка поникли.

— Я бы хотел обсудить это с вами лично, — сказал Пелл. — Могу я прилететь к вам? Если вы будете так любезны и выключите силовое поле, когда я буду…

— О, его уже нет, — мягко произнес Пастор. — Я перестал в него верить, и оно исчезло. И мой дом тоже исчез… большая его часть. Я оставил лишь пульт телевизионной связи и кусок стены, потому что обещал с вами связаться. Но сейчас… я сам не знаю. О чем будем говорить?

— Может, об уравнении? — предложил Пелл. По лицу Пастора скользнула тень.

— Нет, о нем я говорить не хочу.

Дю Броз заметил слабое движение руки Пелла.

— Простите, — извинился он и быстро выскользнул из кабинета.

Разговор с медицинской службой штата Вайоминг и просьба выслать санитарный вертолет на вершину, где находился Пастор, занял три минуты. Вернувшись в кабинет, он встал за спиной Пелла. Пастор все еще говорил:

-… я не смог бы объяснить вам мою теорию. В игру вступают определенные переменные, которые вы наверняка не примете. Однако они удивительно эффективны на практике. Силой воли я подействовал на свой дом, и он исчез.

— И это составная часть уравнения?

— Естественно.

— Я не совсем понимаю…

— Что-то в этом роде… — сказал Пастор. Его изборожденное сетью морщин лицо скривилось в попытке сосредоточиться. Подняв руку, он нацелил в них палец, и Дю Броз вдруг почувствовал мурашки на спине. — Вас не существует, — объявил он Пеллу.

И Сет Пелл исчез.

Камерон сидел в своем кабинете и собирался приняться за ленч. На столе перед ним стоял полный поднос. Погрузив ложку в луковый суп, директор поднес ее ко рту. Края ложки припухли, пошли волнами и превратились в металлические губы. А потом поцеловали его.

7

Кабинет не изменился, и это тоже казалось чудом. Стол в любой момент мог расправить крылья, монитор — пуститься наутек на своем массивном пластиковом основании, а Белая Королева прыгнуть в супницу. Однако кабинет остался прежним. Знакомый порядок. Морщинистое лицо Пастора подмигивало Дю Брозу с экрана, а за монитором была приоткрыта дверь в кабинет Пелла.

— Что-то в этом роде, — спокойно повторил Пастор. — Именно так я это и делаю, мистер Дю Броз.

Неклассифицированный психоз — впрочем, предварительный диагноз можно было поставить. Самым удивительным во всем этом было то, что психоз Пастора основывался на парадоксе. Он был безумен и верил, что может силой воли уничтожать материальные объекты.

И делал это на самом деле. Сет Пелл исчез в мгновение ока.

Дю Броз боялся шевельнуться, парализованный шоковым оцепенением. Однако его разум начал мало-помалу пробуждаться к жизни и замечать опасность. Если бы сейчас кто-нибудь вошел в кабинет — директор или кто-то другой — ненадежное равновесие Пастора могло бы нарушиться. Этот человек был очень впечатлителен и играл с бомбой, которая могла разнести всю Вселенную.

Когда парализуется способность к планированию, в дело вступает опыт. Дю Броз подсознательно ощущал, что в данной ситуации прежде всего нужно успокоить Пастора. Хотя после ординатуры в Институте Психометрии и санаториях для умалишенных прошло уже много лет, врачебные навыки помогли ему. Перед ним был пациент.

Дю Броз сознательно переключил свой мозг на холостой ход и начал изучать лицо Пастора, пытаясь обнаружить внешние симптомы. Эта лаборатория в Скалистых Горах, заваленная разнородным оборудованием, эти необычайно яркие «истории» из проектора Сказочной Страны, сам факт, что изо всей гаммы фантастических возможностей, которые давало уравнение, Пастор предпочел именно кошмарную способность контролированного уничтожения — о чем все это говорило? Где-то рядом лежал ключ к личности этого человека, нечто такое, что он начал чувствовать только сейчас.

Симпатии… Фотография жены и детей Пастора… Может, обратиться к эмоциям?

Врожденная аморальность, отсутствие способности сопереживать, страшный эготизм… Просто любопытство могло толкнуть Пастора на уничтожение всех следов существования человека. Вроде того, как ребенок ломает игрушку.

РЕБЕНОК ДЛЯ ИГРУШКИ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО ДОКТОР ЭМИЛЬ ПАСТОР ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА…

Вот оно! Подсознательный мотив. Убийственная квинтэссенция рациональности. Безумец, возомнивший себя Христом, поранится, а потом будет свято верить в то, что шрамы появились сами собой, чудом. Доказательство ipso facto (лат.) — здесь: самим фактом.». Но разум Пастора работал яснее: сначала он выбрал и получил власть, которая будет доказывать реальность его роли. Пока он, похоже, не вполне осознал, что стал Богом.

Крайний параноидальный эготизм. Идеально рационализированное безумие!

— Вы не видели, что я сделал? — спросил Пастор. — Вы не смотрели…

Дю Броза удивило, что Пастор говорил, а не кричал.

— Нет-нет, я все видел. И меня это здорово удивило. Моя реакция была довольно сложной и включала инстинктивную попытку рационального объяснения этого явления. — Он осторожно подбирал слова, продумывая эмоциональные ударения.

Пастор удивленно уставился на него.

— Объяснения? Вы не можете ничего объяснить. Это могу только я. Вы не можете понять, что все пусто как мыльный пузырь. Вы инстинктивно признаете очевидное, а я могу лишь принять это к сведению, потому что я — скептик.

— Возможно, вы правы, — буркнул Дю Броз. Слишком поспешное согласие прозвучало бы фальшиво, но и провоцировать спор было опасно: физик мог проиллюстрировать свой тезис более убедительным образом.

— Во всяком случае, — продолжал Дю Броз, — я рад, что вы не забыли обещания связаться со мной. Вы обладаете почти сверх естественной силой. А может… может, она и есть сверх естественная?

Пастор улыбнулся.

— Не знаю. Я еще толком не пришел в себя и не знаю масштабов своего дара.

— Понимаю… Это большая ответственность.

Физику это не понравилось, он скривился. Дю Броз быстро добавил:

— Я не собираюсь расспрашивать вас о дальнейших планах…

Он едва не сказал «советовать». И вдруг нашел ключ к личности Пастора. В истории уже был аналогичный случай: изолированное от мира место в горах, заваленное случайными, разнородными вещами — гнездо сущее сорочье — и человек, который, правда, не был физиком, но зато изучал оккультизм. У доктора Эмиля Пастора было много общего с Гитлером.

— Мои планы? — подозрительно переспросил он. — Я не хочу… — он заколебался.

— Они меня очень интересуют, — настаивал Дю Броз. — Вы можете творить чудеса, доктор Пастор. Впрочем, вы ориентируетесь в своих возможностях куда лучше меня. Помните, вы показывали мне одну из своих композиций Сказочной Страны?

— Помню, — сказал Пастор. — Но вы уделили ей не так уж много внимания.

— Я хотел смотреть дольше, но понимал, что вы очень заняты. Но и этого было достаточно, чтобы оценить ваш талант. Теперь же вы можете творить в несравненно больших масштабах!

Пастор кивнул.

— Пока я лишь уничтожил несколько объектов. Думаете, зря? Не знаю, смогу ли я творить…

— Добро и зло — понятия относительные, можно подняться выше них. Опасные, но необходимые слова. Дю Броз старался обработать подсознание Пастора, которое знало, что его хозяин — Бог, хотя разум еще не постиг этого. — Как я уже говорил, я рад, что вы со мной связались, и очень ценю это. И пусть я не знаю, что вы собираетесь делать дальше, я уверен — это будет нечто… выдающееся. Я буду ждать какую-нибудь необычайную композицию.

— Но у меня еще нет никаких планов, — растерянно сказал Пастор.

— Эта сила пока внове для вас. Пожалуй, вам придется учиться использовать ее, чтобы добиваться наилучших эффектов… не так ли? Даже если по неосторожности вы совершите несколько ошибок, это не будет иметь особого значения: добро и зло — понятия относительные. Но я хотел бы увидеть, чего вы добьетесь. Можно?

Поток слов отвлек Пастора.

— Вы же видите меня.

— Экран монитора ограничивает поле зрения. Вы позволите мне прилететь к вам в лабораторию? Пожалуйста,

не забывайте, — продолжал Дю Броз, — что вы можете делать все, что вам вздумается, и никто не может вас остановить. Забудьте о моих идеях, если вам что-то в них не нравится. Я не могу сдержать свой энтузиазм и порой говорю не подумав. Иногда скажешь что-нибудь, а потом жалеешь об этом. Будь я сообразительнее, я планировал бы свои действия заранее, но… — Он пожал плечами.

— Планирование — весьма трудная вещь, — согласился Пастор. — Да, очень трудная! Я хочу подумать. — Экран вдруг погас.

Дю Броз сделал несколько шагов и ухватился за край стола. Все его тело сотрясала неудержимая дрожь.

Справившись с судорогами, он вновь соединился с медицинской службой штата Вайоминг. Отозвался тот же врач, что и в первый раз.

— Санитарный вертолет уже вылетел к Пастору?

— Здравствуйте, мистер Дю Броз. Да, мы отправили его сразу же — ведь вы сказали, что это срочно.

— Верните его, это вдвойне срочно! Пусть ваши люди держатся подальше от Пастора.

— Но если он сошел с ума… Он агрессивен?

— Это массовый убийца, — угрюмо ответил Дю Броз. — Но пока он сидит в облаках, на крыше Скалистых Гор, до тех пор все окей. Надеюсь. Он не хочет, чтобы ктолибо нарушал его покой, его нельзя беспокоить. Отзовите вертолет.

— Мы все сделаем, и я вам сообщу.

— Хорошо, — бросил Дю Броз, отключился и набрал номер Военного Секретаря. Когда мрачное лицо Календера появилось на экране, он был уже готов.

— Мне нужна помощь, — безо всяких вступлений начал он. — Вы, господин Секретарь, единственный человек, который может ее санкционировать. Речь идет о противозаконных действиях, которые, однако, абсолютно необходимы.

— Вас зовут Бен Дю Броз, — вспомнил Календер. — Какое у вас ко мне дело?

— Доктор Пастор…

— Он решил уравнение?

— Он сошел с ума, — ответил Дю Броз. Календер скривился.

— Как и все прочие. Ну что ж…

— Хуже, чем все прочие. Помните пациента из санатория… Эм-двести четвертого? Того, который нейтрализовал гравитацию. Пастор приобрел более опасное умение,

Суровое лицо Календера смягчилось. Он был солдафоном, но дело свое знал.

— Насколько опасное? И где он сейчас?

— В своей лаборатории, в Скалистых Горах. Я только что разговаривал с ним по видеофону. Полагаю, какое-то время он будет обдумывать планы. Кроме того, он ждет меня. Можно отправить к нему вертолет и уничтожить, прежде чем он успеет огрызнуться.

— Как огрызнуться?

— Он может уничтожить вертолет, — осторожно сказал Дю Броз. — А может, Скалистые Горы или весь мир. Рот Календера приоткрылся, взгляд стал жестким.

— Я вовсе не сошел с ума, — поспешно заверил его Дю Броз. — Сам я не работал над уравнением, просто Пастор продемонстрировал мне свои возможности. Направьте на него сканирующий луч, но смотрите, чтобы он его не обнаружил. Он уже отправил в никуда большую часть своей лаборатории.

— Это фантастично, — выдавал Военный Секретарь. Монитор загудел. Дю Броз повернул диск, увидел в углу экрана контуры лица и тут же отключился. Потом обратился к Календеру.

— Меня вызывает Пастор. Он снова хочет говорить со мной. Переходите на прослушивание.

Лицо Календера исчезло с экрана, а его место заняла сморщенная физиономия Пастора.

— Мистер Дю Броз?

— Вы успели в последний момент. Я как раз собрался уходить…

— Не прилетайте, я передумал.

— Что?

— Я все обдумал, — медленно сказал Пастор, — и увидел определенные возможности. Прежде я не вполне осознавал их. Я был упоен… с непривычки, но когда сел и подумал, то понял, что означает владеть такой мощью. Я не собираюсь пользоваться ею, потому что не создан для нее.,

— Вы так решили? — спросил Дю Броз.

— А вы со мной не согласны?

— Догадываюсь, что у вас есть свои причины. Можно ли их узнать?

— Я подозреваю, что это может быть… испытание смирением. Я знаю, что обладаю небывалой силой, и этого мне достаточно. Я знаю, что все внутри пусто — и этого тоже достаточно. На этой горе мне были явлены царства и силы нашего мира, меня пытались ввести в искушение. Однако я никогда больше не воспользуюсь своим даром.

— Что вы собираетесь делать?

— Размышлять, — ответил Пастор. — Мысль — единственно реальная вещь в мире иллюзии, Гаутама знал это. Отныне я стираю все свое прошлое; меня слишком занимали фальшивые кумиры… наука, например… — Он лениво усмехнулся. — Итак, я не буду использовать свою силу. Меня наделили ею в качестве испытания, и я вышел из него победителем. Сейчас я знаю, что самое главное — медитация.

— Я считаю, вы поступили мудро, — сказал Дю Броз. — И полностью согласен с вами.

— Вы понимаете, почему мне больше нельзя пользоваться своим даром.

— Да, — сказал Дю Броз. — Вы правы. А уничтожение собственной лаборатории имеет символическое значение. Она была символом вашего прошлого, и я уверен, что именно такого поступка от вас и ждали.

— Вы так думаете? Да, пожалуй… да. Мое прошлое исчезло, и теперь я могу войти в новую жизнь без лишнего груза.

— Вы уничтожили все прошлое? Пастор насторожился.

— Всю мою… А что?

— Если вы оставите за собой хотя бы одну частицу вашего прошлого, она будет связывать вас, правда? А лаборатория является для вас символом.

— Стоит еще одна стена, — буркнул Пастор.

— А должна ли она стоять?

— Но я поклялся не пользоваться больше своей силой. Эта стена не будет иметь особого значения.

— Она символ, представляющий истину, — сказал Дю Броз. — Он будет иметь значение, а вам ни к чему лишний груз. Это единственная ниточка, связывающая вас с прошлым сейчас, а потом…

— Я не пользуюсь больше этим даром!

— Вы не закончили своего задания. Эта мдщь была дана вам для того, чтобы вы уничтожили все символы своего прошлого. Пока это не сделано, вы не будете свободны и не сможете войти в новую жизнь.

Пастор заколебался.

— Я… это и вправду необходимо? Вы считаете… все дело в этом?

— Я знаю это наверняка. Это последний символ, и вы должны его уничтожить!

— Ну-у… хорошо, — согласился Пастор. — Но это последний раз…

— Пожалуйста, поставьте камеру так, чтобы я видел, как исчезает стена, хорошо? — попросил Дю Броз. — Я хочу присутствовать при вашей окончательной победе.

Лицо Пастора уплыло вбок, по экрану мелькнула панорама горного хребта, в потом в кадре появилась наполовину разрушенная стена лаборатории, торчащая на фоне холодного серого неба.

— Встаньте так, чтобы я вас видел, — попросил Дю Броз. — Вот так.

— Но… но… Дю Броз, неужели я должен…

— Да, должны.

Пастор взглянул из стену.

Стена исчезла.

— Превосходно, — сказал Дю Броз. — Вот и нет последнего символа.

— Нет, — лицо Пастора выражало смущение. — Я забыл…

— О чем?

— О мониторе. Последний символ — он… Экран погас.

Вновь появилось лицо Календера. Военный Секретарь был весь в поту.

— Вы правы, Дю Броз. Этого человека нельзя оставлять в живых.

— Так прикажите убить его. Но осторожно. Его нужно захватить врасплох.

— Что-нибудь придумаем. — Календер помешкал. — Почему вы уговорили его уничтожить эту стену? Только для того, чтобы убедить меня?

— Отчасти.

— Но ведь он клялся-божился, что больше не будет пользоваться своей силой…

— Мне нужно было убедиться, — раздраженно объяснил Дю Броз. — Это сейчас он так говорит, но сможет ли он сдерживать себя? Если я сумел убедить его воспользоваться ею, то демоны, сидящие у него в подсознании, добьются в конце концов того же самого. Если бы он наотрез отказался уничтожать эту стену, как бы я ни настаивал, возможно, я решил бы, что его можно оставить в живых. Но даже тогда…

— Он и вправду может уничтожить… что захочет?

— Да, что захочет, — подтвердил Дю Броз. — Иначе говоря, все. И поскольку он уже раз нарушил данное себе слово, то сделает это опять. Убейте его, и поскорее. Пока он не спустился со своей горы.

— Я отправлю из Денвера боевой самолет, — сказал Календер. — Хотелось бы… нет, сейчас не время. До свидания.

Его лицо исчезло с экрана и тут же появился врач из медицинской службы штата Вайоминг.

— Я отозвал санитарный вертолет, мистер Дю Броз…

— Успели?

— Да. Они пролетели всего несколько километров. Вы уже отдали другие распоряжения, или…

— Да, отданы другие распоряжения, — прервал его Дю Броз. — Забудьте об этом деле.

Он выключил монитор.

Комната была теперь пустой и тихой. В оконных проемах виднелось голубое небо и солнечяые луга холмистого пейзажа, раскинувшегося над Нижним Чикаго. Время замедлило свой ход, а потом и вовсе остановилось.

Теперь Дю Броз знал наверняка, что больше никогда не увидит Сета Пелла.

8

Никто, кроме него, не должен был знать об этом. Однако, исчезновение Пелла нужно будет как-то объяснять, а ведь даже тень правды не должна дойти до Камерона: директора нужно защищать от осознания ответственности, иначе он сойдет с ума.

Не было времени даже на скорбь.

Дю Броз вошел в кабинет Пелла и остановился в молчаливой задумчивости. Пустота комнаты заставила его вздрогнуть. Всего час назад Пелл сидел на этом столе, покачивая в воздухе ногой и рассуждал с ленцой в голосе. А если бы вдруг жертвой Пастора пал не Пелл, а он, Дю Броз? Как повел бы себя Сет?

Наверняка — осмотрительно.

Дю Броз мял в пальцах сигарету и, вглядываясь в стол, пытался представить сидящего на нем Сета с его седой шевелюрой, блестящей в бледном свете ламп, с улыбчивым молодым лицом.

— Что скажешь, Сет? «О чем?» — Да, именно так — беззаботный и развязный, но…

— Ты знаешь, о чем. Ты мертв.

«Ну и ладно. Палочку принимаешь ты. Берись за работу, Бен».

— Но как? В одиночку нельзя…

«Да брось ты ныть. Справишься. Тебя может сломить только чувство ответственности. У тебя уже была одна хорошая идея — шеф не должен узнать о моей смерти».

— Он потребует каких-нибудь… объяснений!

«Ну так придумай что-нибудь для него. Напряги память. Разве я не предвидел осложнений?»

— Но не таких же! Речь шла о Риджли.

«Ну-ну?»

— А-а… ну конечно! Ты говорил, что на всякий случай положил в свой сейф кое-какие документы. И что шеф знает комбинацию.

«Сообразительный парень. Это хорошая уловка. Ты настолько привык анализировать проблемы вместе со мной, что самостоятельное мышление идет у тебя с трудом. Ну, ничего. Представляй меня, когда только захочешь, вкладывай свои мысли в мои уста — это немного поможет».

Помогло. Сет не сидел на столе, его там вообще не было, но на мгновенье Дю Броз создал такого же убедительного Сета Пелла, каким он был до исчезновения.

Дю Броз направился в кабинет директора. Камерон стоял у открытого окна и смотрел в угрюмый красноватый мрак Пространства. Оттуда доносился грохот больших машин. Дю Броз заметил, что ленч Камерона стоит нетронутый.

— В чем дело, Бен?

— Я бы хотел попросить, чтобы вы открыли сейф Сета.

Камерон отвернулся от окна, лицо его ничего не выражало.

— Зачем? И где сам Сет?

— Я только что получил от него сообщение, — осторожно сказал Дю Броз. — Он просит, чтобы вы открыли его сейф. Это все.

Камерон помешкал, пригладил свои седые волосы и скривился. Не говоря ни слова, он обошел Дю Броза и проследовал в кабинет Пелла. Сейф имел двойную защиту, и открывался только после идентификации мозговых волн Пелла или Камерона.

Плита отодвинулась. Внутри, прислоненный к полке» стоял толстый конверт. Он был адресован Камерону; тот вскрыл его и вынул листок бумаги и еще один запечатанный конверт.

Директор быстро ознакомился с письмом и вручил его Дю Брозу.

Тот прочел:

Боб, мне пришлось на время уйти; сейчас я не могу сообщить тебе никаких подробностей. Пока не вернусь, пусть меня заменит Бен. Он во всем ориентируется, и ты можешь вполне положиться на него. Если не сможешь его найти, открой конверт сам. До свидания. Сет.

Камерон подал конверт Дю Брозу.

— Держи. Скажи мне только, что происходит?

— Прежде всего я хотел бы знать, послушаете ли вы Сета? — сказал Дю Броз.

— Да. Он знает, что говорит.

— Он дал мне определенные инструкции. Камерон усмехнулся.

— Готовят на меня покушение? В этом дело? Дю Броз знал, что Пелл подсунул шефу эту идею, чтобы скрыть от него правду. Сейчас уловке предстояло выдержать проверку.

— Я не ребенок, Бен.

— Шеф, я просто выполняю распоряжения Сета.

— Ну, ладно, — оборвал дискуссию Камерон. — Выполняй их и делай свое дело. Не забудь сообщить, когда мне подавать в отставку. — Он вынул из сейфа папку и сунул подмышку со словами: — Я уже давно хотел попросить ее. Над этой новой линией пропаганды нужно еще работать и работать.

Это был безопасный материал. Дю Броз хорошо знал, что это такое. Он посмотрел в спину Камерону.

Директор забыл закрыть сейф Пелла, и Дю Броз, задумчиво морща лоб, сам задвинул плиту. Это было не похоже на Камерона. Он был педантичен в мелочах и никогда не жаловался на отсутствие аппетита.

А сегодня даже не притронулся к ленчу.

Неужели Камерон все-таки прознал правду? Может это начало мании преследования?

Симптомы: рассеянность, отсутствие аппетита…

Камерон смотрел на документы, характеризующие новую политику индоктринации, но никак не мог сосредоточиться. Мысли ускользали из-под железного до сих пор контроля. Он знал, что на столе по-прежнему стоит поднос с ленчем, и помнил ненормальное поведение ложки.

Он автоматически провел ладонью по губам.

Во всех этих галлюцинациях имелась некая закономерность — все они были направлены на возбуждение у него ощущения опасности.

Направлены?

Выходит, это сознательное преследование… не стоит избегать этого слова. Мания преследования? Интересно, что сказал бы на это психиатр.

Или это галлюцинации, или нет. Если нет, значит, это сознательное преследование. А если…

Трудно мыслить трезво, когда пол в любой момент может уйти из-под ног.

Нет, сейчас ему не до пропаганды. Камерон вновь собрал бумаги в папку, подошел к собственному сейфу в стене и открыл его.

В сейфе лежало яйцо.

Камерон знал, что не клал туда ничего такого.

Впрочем, это было не настоящее яйцо: когда он за ним потянулся, оно исчезло.

Сет писал:

Бен, теперь можно ожидать всего. Риджли в курсе, что нам известно о его появлении из будущего, и он очень опасен. Не исключена возможность, что я погибну, а ты останешься в живых. Если же мы погибнем оба… ну, тогда ты этого не прочтешь.

Сыграй следующим образом. Уравнение нужно решить, и, вероятно, единственным человеком, который может найти ученого способного на это, является наш шеф. Возможно, с этим справился Пастор; ему вполне может повезти. Он зашел дальше всех остальных. Продолжай искать и заботься о шефе, насколько сможешь.

И не сдавайся. Что все это будет значить через несколько миллионов лет? Как бы то ни было, удачи! Сет.

В конверте были еще бумаги с самим уравнением и материалами, собранными Пеллом. Там не оказалось ничего нового для Дю Броза. Откинувшись на спинку кресла, он погрузился в размышления.

Сет был мертв. Я оплачу тебя позднее, дружище.

Даниэль Риджли продолжал жить, но Дю Броз почти забыл о курьере. Сейчас его можно было не принимать во внимание, но ни в коем случае не стоило совсем игнорировать. В этом деле мог помочь Военный Секретарь Риджли вполне может оказаться человеком фалангистов. Зачем человеку из будущего вмешиваться в локальные войны — этого Дю Броз понять не мог. Почему Риджли проявлял явное удовольствие, оказываясь перед лицом врага? Именно это удовольствие, этот необъяснимый восторг горел в черных глазах курьера, когда Дю Броз навел на него вибропистолет, и когда Пеллу удалось отговорить Риджли от двойного убийства.

Билли Ван Несс и его дар вневременного восприятия — мог ли Билли в своих проблесках сознания сгодиться на что-нибудь? Для чего? Для локализации Риджли? Просто обнаружить курьера слишком мало, Дю Брозу пришло в голову, что ключом тут могла оказаться мотивация. А этот мотив мог находиться на тысячу лет в будущем, в мире, из которого предположительно — явился Риджли.

Что еще? Осечки. Памятники исчезнувшей расы из невообразимо далекого будущего, а сейчас — разбитые, потрескавшиеся купола, в которые никак не удается проникнуть. Впрочем в них ничего нет.

Уравнение.

Пелл подсунул его шефу, как невинную теоретическую проблему. Кто смог бы решить уравнение, основанное на изменяющейся логике? И Камерон назвал Льюиса Кэрролла — воистину гибкий разум, не связанный привычными стереотипами.

Однако математики, пишущие сказки, основанные на символической логике, давно перевелись. Дю Броз уже просматривал дела из большого архива, сортируя ученых по их увлечениям, и нашел там совсем мало. На одного можно было бы возлагать определенные надежды — он создал движущие статуи, так называемые мобайлы — но он уже сошел с ума, работая над уравнением.

Пастор зашел дальше большинства своих предшественников. Дю Броз решил подойти к вопросу с другой стороны. Если бы ему удалось нащупать путь, который привел Пастора к успеху, он, может, и нашел бы ответ.

Он построил график психики, не указывая фамилию, и записал несколько вопросов. Вероятно, Камерон сумел бы сделать из этого кое-какие выводы, но Дю Броз боялся подсовывать ему график: директор наверняка почувствует неладное.

Сунув график между другими бумагами, что ждали решения Камерона, он отправил их на стол директора. Теперь оставалось только ждать: хотя бы решения этого вопроса.

— Что дальше, Сет?

«Я не могу сказать тебе ничего, кроме тех слов, которые ты вкладываешь в мои уста. И ты это знаешь. Хорошенько вспомни меня, вызови в памяти мой образ. Подумай, что бы я мог сказать».

— Я пытаюсь.

«Напейся, прими «Глупого Джека», погрузись на год в Крепкий Сон, в конце концов, воспользуйся голубым ключом, который я тебе дал. Отведай утонченного гедонизма, он открывает нужные дверцы в мозгу».

— Эскапизм? Ты предлагаешь мне бежать от ответственности.

«Семантическое противоречие. Твоя ответственность ограничена поддерживать шефа на ходу. Он единственный, кто может предотвратить катастрофу. Но не позволяй, чтобы он это понял».

— А может, еще раз проверить этих… отобранных?

«Попробуй»,

Дю Броз взялся за дело. Он составил пару графиков, написал несколько списков и принялся изучать их. Увлечения ученых: бадминтон, бейсбол, кегли. Карты — целая подгруппа. Живопись — сюрреалистическая, классическая, трехмерная. Драматургия для «Гусиных Кож», этих современных «фильмов чувств». Шахматы, несколько вариаций. Так их, значит, несколько? Что это такое — сказочные шахматы? Разведение кроликов. Изучение гидросферы. Танцы. Пьянство.

У Дю Броза сложилось впечатление, что лучше всего подойдут алкоголики.

На экране монитора появилось лицо Календера. У него были плохие новости. Военный самолет, отправленный против Пастора, не выполнил задания — не смог обнаружить ученого.

Дю Броз вдруг почувствовал себя мишенью, в которую прицелилась дюжина лучников.

— Я не спрашиваю, господин Секретарь, все ли возможности вами исчерпаны. Вы не хуже меня понимаете, как это важно.

— Мы прочесываем, всю территорию сканирующими лучами и психорадарными детекторами, настроенными на частоту мозга взрослого человека. Никаких результатов.

— Приборы Пастора не реагировали на Эм-двести четвертого. Возможно, мозг Пастора сейчас работает на другой частоте.

— Но… мы осмотрели район с воздуха в инфракрасном спектре и сделали серию аэрофотоснимков. Ничего, кроме оленей и нескольких пум. На имя Пастора зарегистрирован вертолет, но мы не можем его обнаружить. Он был с ним на вершине?

— Возможно. Но Пастор мог и его уничтожить. Вы объявили тревогу?

— Тревогу первой степени с приказом стрелять без предупреждения, мистер Дю Броз.

— Надеюсь, вы понимаете, что первый же выстрел должен оказаться смертельным. Если Пастор успеет огрызнуться…

— Я видел, что он может, — угрюмо ответил Календер. — Теперь мне нужен совет. Соедините меня с директором.

— Простите, но не могу, — сказал Дю Броз. — Вы же знаете, что он распорядился….

— Но это дело величайшего значения!

— Верю. Но не менее важно, чтобы мистер Камерон какое-то время был изолирован от таких дел.

Лицо Календера стало пурпурным, но он быстро взял себя в руки и сказал:

— В таком случае дайте мне Сета Пелла.

— Его нет, я его заменяю. — Дю Броз продолжал, на дожидаясь взрыва: Пастор мог отправиться к себе домой. Мне кажется, он сильно привязан к своей семье. Он может вернуться туда, чтобы остаться с ними, или, наоборот, уничтожить: они ведь тоже символы его прошлого. Он обещал, что больше не воспользуется своей мощью, но… Предлагаю на всякий случай в состав подразделений, ведущих поиски, включить пару логиков. Слабость Пастора — метафизика. Хороший логик может убедить его не предпринимать никаких действий. Но надежнее всего убить его на месте без предупреждения.

— Гммм… это неглупо. Хорошо.

— И еще одно, — решился наконец Дю Броз. — Прошу вас зарегистрировать то, что я сейчас скажу. Даниэль Риджли — шпион.

Календер подпрыгнул.

Мурашки перестали ползать по спине Дю Броза.

— Минуточку, — продолжал он, — мне требовалось, чтобы это было зарегистрировано. Я не был уверен, что Риджли не прикончит меня, прежде, чем я успею произнести эти слова, но сейчас они уже в банке данных, и если он меня убьет, у вас будет след.

— Мистер Дю Броз, — процедил сквозь зубы Военный Секретарь, — что там творится в вашем департаменте? Может, у работников Психометрии массовые галлюцинации? Риджли — незаменимый работник…

— Галлюцинации? Разве мощь Пастора — химера? Что невероятного в том, что Риджли — агент фалангистов?

— Я… я знаю Риджли и полностью доверяю ему. Вы не знаете, какие услуги он нам оказал…

— Может, эти услуги защитили нас от уравнения фалангистов? Конечно, вы ему верите, уж об этом он постарался. Помните его периодические отсутствия? Вам известно, чем он тогда занимается?

— Конечно… а что?

— Запомните вот что, — продолжал Дю Броз, — Риджли гораздо опаснее Пастора. Я не могу требовать от вас изолировать его или приказать уничтожить — сомневаюсь, что это возможно. Но я бы хотел, чтобы вы были настороже. Установите местонахождение Риджли, но так, чтобы он не понял, что за ним следят. Нащупайте его сканером и не выпускайте из виду.

Календер потер челюсть.

— Мы не можем рисковать, и я сделаю, как вы предлагаете. Но… когда я смогу поговорить с директором?

— Вы будете первым, как только разговор станет возможен. А пока он не должен ничего знать — это просто мера предосторожности. Вы же знаете, как уравнение влияет на людей…

Секретарь начал кое-что понимать.

— Произошло очередное самоубийство. Электронщик. И еще два случая сумасшествия, не считая Пастора.

— Нужно остановить работу над уравнением до тех пор, пока наш департамент…

— Это невозможно. Оно должно быть решено. Нет никакой уверенности, что вашему отделу повезет. Пока есть шанс, что кто-то сможет его решить, мы не должны прекращать усилий.

— Даже если это сведет с ума всех ученых страны? — спросил Дю Броз.

— Я бы тоже хотел этого избежать. Будьте со мной в постоянном контакте.

На этом разговор кончился, и Дю Броз перевел взгляд на окно. Горло ему сдавил приступ клаустрофобии. В любой момент все это могло раствориться…

Пастор оставался на свободе и пока он жив никто и ничто не будет в безопасности.

Он переправил Календеру очередную партиюматериалов и без особого успеха попытался представить себе Сета.

— Что теперь? «Откуда мне знать?»

— Я не могу торопить шефа…

«Разумеется. Он не должен ничего заподозрить».

— А что делать с Пастором?

«Ты уже исчерпал все возможности?»

— Я не могу найти его. Я уже приговорил его к смерти, разве этого мало? «А что с Риджли?»

— О… Верно, чем больше я соберу информации об этом типе…

У Билли Ван Несса была в амбулатории своя личная палата. Де Броз направился туда, чтобы взглянуть на историю болезни парня. Возбуждение прошлого вечера, вызванное появлением Риджли, истощило его. Ван Несс был пассивен, глаза его были закрыты, лицо спокойно.

Вневременное восприятие могло оказаться ценным подспорьем для сбора материалов о человеке из иного сектора времени. Пелл говорил что-то о гипнозе, и даже с некоторым успехом применял его к парню. Дю Броз распорядился принести оборудование, намереваясь подвергнуть Ван Несса механовнушению. Когда из этого ничего не вышло, он прибег к уколу.

— К-к-к-к-как!

Из горла юноши вырвался хриплый клекот, и Дю Броз вспомнил о деформации нёба. Может, этот звук был акустическим аналогом жесткого излучения — гипотетического способа общения, применяемого неизвестной расой, создавшей Осечки?

Он приступил к исследованиям. На сей раз получить от Ван Несса вразумительные ответы оказалось проще — прошлой ночью Пелл уже проложил дорогу. Однако временная дезориентация по-прежнему давала о себе знать.

Мутант не видел никакой разницы между прошлым, настоящим и будущим. Требовался какой-то темпоральный якорь, который стал бы исходной точкой для восприятия Ван Несса. Насколько же странным должен казаться мир этому мутанту — ведь он вообще не пользуется глазами! Он видит время…

— … живет, а потом возвращается далеко и — стоп… и снова назад, и снова… Вопрос.

— Блестит. Яркие купола. Как далеко они уходят… Вопрос.

— Нет нужного слова. В конце нет ничего. Или, скорее, на повороте. Там, где они поворачивают. Являются, чтобы поискать…

Вопрос.

— Нет нужного слова. Назад и назад в поисках. Вопрос.

— Где они сейчас? Сейчас конец…

Дю Броз задумался. Вид X, раса, создавшая эти купола, удивительный, невообразимый народ, путешествующий во времени и метящий свою дорогу блестящими, потрескавшимися Осечками. Что они искали? Он задумался.

Что-то необходимое им для существования. И найти это не удалось. Против течения времени, вековыми прыжками, обратно в мир, который должен был казаться виду Х таким чуждым. Но конец уже сейчас…

— А этот человек, Билли, которого ты видел прошлой ночью…

«Видел»? «Прошлой ночью»? Для мутанта эти слова ничего не значили. Дю Броз попытался конкретизировать свой вопрос:

— Тот мужчина. Он растягивался в нужную сторону, помнишь? — Как следовало называть расширенное вневременное восприятие Ван Несса воспоминаниями или предвидением… — Уходил дальше всех остальных, исключая сверкающие объекты. Он был более полон.

— Бежит, бежит… я видел, как он бежит. Это была борьба.

— Борьба, Билли? Какая борьба?

— К-к-к-к-как! Слишком краткая, чтобы я увидел… эти огромные машины. О, какие большие, но насколько короткие!

Огромные машины с небольшой продолжительностью жизни. Что это могло быть?

— Шум. Время от времени. Но порой — тишина… и место, где часто жизнь коротка… бег, бег, когда они прибывают… прибыли… прибудут… К-к-к-к-как! К-К-К-ККАК!

Появились первые признаки конвульсий. Дю Броз торопливо сделал парню второй укол и успокоил его гипнотическим внушением. Судороги прекратились, Ван Несс лежал неподвижно, закрыв глаза, и глубоко дышал.

Дю Броз вернулся в свой кабинет, коща Камерон бросал на его стол какие-то бумаги.

— Я пошел домой, Бен, — сказал директор. — Что-то голова побаливает, не могу сосредоточиться на этих проблемах. Но кое-какие я решил. Где Сет? — Он взглянул в глаза Дю Брозу. — Впрочем, неважно. Я…

— Надеюсь, с вами все в порядке?

— Да, — неохотно буркнул Камерон. — До свидания.

И он вышел, оставив удивленного Дю Броза. Неужели Риджли опять добрался до шефа?

Симптомы: головная боль, нервозность, неспособность сосредоточиться…

Дю Броз торопливо пробросал папки с бумагами, ища прежде всего самую важную. Наконец, нашел, однако досье доктора Эмиля Пастора явно не трогали. Может, остальные графики с упоминанием об интересах вне работы…

И там ничего. Хотя, минуточку, — около одной из фамилий виднелся поставленный карандашом крестик.

Эли Вуд, Нижний Орлеан, математик; домашний адрес: 108 Луизиана В-4088; увлечения вне работы: сказочные шахматы…

9

Никто его здесь не знал, и он испытывал глубокое смирение, вытекающее из факта, что можно вот так просто идти по Дорогам Нижнего Денвера среди людей, не подозревающих, мимо кого проходят. Дороги, забитые военными, и никто даже не взглянул на маленькую, невзрачную фигуру, шагавшую центральным трактом. Это было второе испытание, более трудное, пожалуй, чем первое. Уничтожение символов собственного прошлого прошло опасно легко, породив искушение, ибо теперь он знал, что все вещи — просто иллюзия, и знал, насколько легко было бы проткнуть мыльный пузырь Вселенной.

Умереть он не мог, потому что его мысли продолжали бы жить дальше. В начале было Слово и в конце тоже будет Слово.

Ему хотелось домой, но сначала он должен был пройти это испытание, а ближайшим подземным городом оказался Нижний Денвер. Документы открыли ему доступ внутрь. Он предъявил их так, словно был обычным человеком, и в своем смирении решил стараться и дальше выглядеть таковым. Только его мысли, мысли Бога, будут сиять между звездами — иллюзорными звездами в иллюзорной Вселенной, которую он мог бы уничтожить…

Это было испытание. Никогда больше он не должен пользоваться своей мощью. Как же часто тот, второй Бог, должен был испытывать желание уничтожить Вселенную, которую сам сотворил! Однако он удерживался от этого, значит, должен удерживаться и доктор Эмиль Пастор.

Он по-прежнему будет называть себя доктором Эмилем Пастором, это входит в программу воспитания смирения. Он никогда не умрет. Умереть может его тело, но разум — никогда.

Все эти военные на Дорогах — насколько благодарны были бы они ему, зная, что существуют лишь благодаря милосердию доктора Эмиля Пастора. Ну что ж, они этого так никогда и не узнают. Гордыня была ловушкой, он вовсе не хотел оказаться на алтаре.

Таким алтарем, оттеняющим славу доктора Эмиля Пастора, был небосвод.

Муравей выполз из щели и направился к Дороге. Пастор проводил его взглядом, до его убежища. Даже такой муравей…

Сколько он уже находится здесь? Наверняка, долго. Он прошел испытание смирением; ничто не заставило его открыться военным из Нижнего Денвера, и сейчас он больше всего хотел оказаться дома. Пастор надеялся, что жена не заметит перемены.. Она должна по-прежнему думать, что он — ее дорогой Эмиль, и дети никогда не должны догадаться, что он уже не их Па, а кто-то совершенно другой. Он сможет сыграть эту Роль. Внезапно он почувствовал прилив нежности к ним, хотя и знал, что все они только видения.

Они могли бы исчезнуть… если бы он этого захотел. И потому он никогда не должен этого хотеть. Он будет милосердным богом. Пастор верил в принцип самоопределения, вмешательство было ему противно.

Прошло уже достаточно много времени. Он поднялся на Дорогу, которая повезла его к одной из станций пневмовагонов. Заняв место в вагончике, он взялся за поручень — ускорение плохо действовало на его желудок — и откинулся назад, ожидая, когда пройдет дурнота.

Все, прошла. Спустя пятнадцать минут он вышел у Ворот, где стояла наготове группа мужчин в форме. Увидев его, они среагировали едва заметным возбуждением. Впрочем они были слишком хорошо вышколены, и ни одна рука не потянулась к пистолету.

К ним шел Бог.

Камерон обедал с Нелой. Он разглядывал ее спокойное, дружелюбное лицо, зная, что даже в нем не найдет для себя утешения. В любую минуту плоть могла сползти с ее головы и…

Из динамика доносилась приглушенная музыка, комнату наполнял запах свежих сосен. Камерон взял ложку, отложил ее и потянулся за графином с водой.

Вода оказалась теплой и солоноватой, и его вкусовые железы среагировали мгновенно, однако он все-таки сумел поставить стакан на место, разлив всего несколько капель.

— Нервы? — спросила Нела.

— Просто усталость.

— То же самое было вчера вечером. Тебе нужен отдых, Боб.

— Может, возьму несколько дней, — ответил Камерон, — не знаю…

Он вновь попробовал воду. Она была холодна и очень горькая.

Камерон резко отодвинул стул.

— Полежу немного. Все в порядке, не вставай. Просто немного болит голова.

Нела знала, что он не любит, когда его жалеют.

— Позови меня, если что-нибудь понадобится, — бросила она вслед Камерону. — Я буду рядом.

Он поднялся по лестнице наверх и лег на кровать, которая поначалу была просто мягкой и удобной, а потом вдруг стала настолько мягкой, что он начал проваливаться в пуховую пустоту, ощущая, как желудок подступает к горлу, словно в лифте…

Встав с кровати, он принялся ходить по комнате, не глядя в зеркало. Последний, раз, когда он это сделал, от его отражения по стеклу побежали круги.

Он ходил кругами и внезапно заметил, что все время смотрит в одну сторону и видит перед собой одну и ту же картину. Это была вращающаяся сцена.

Камерон остановился, и комната зашаталась. Найдя стул, он закрыл глаза и попытался отрешиться ото всех внешних ощущений.

Галлюцинации или действительность?

Если галлюцинации, то опасность больше. Имеют ли Сет и Бен Дю Броз какое-то отношение к этому? Их намеки на попытку покушения… Они явно пытались отвлечь внимание от более важных дел. В другое время он, возможно, даже поверил бы им, но эти галлюцинации…

Господи, как трудно сосредоточиться!

Может, все так и задумано, чтобы он не мог четко мыслить?

На поверхность выплыли полуоформленные мысли. Он должен делать вид, что верит, будто эти… приступы?… носят чисто субъективный характер. Нужно вести себя так, чтобы они поверили, будто их затея увенчалась успехом…

Однако он знал, что это психическое вторжение объективно.

Он знал, что стал объектом преследования. Другие не замечали, что творится с ним. Преследователи были хитры, они поставили себе целью довести его до безумия — но почему? Потому, что он обладал ценной информацией? Или сам он ценный, незаменимый человек?

Все это подводило к единственному выводу: ему грозит паранойя на почве мании преследования.

Камерон осторожно встал, прищурился. И накатило снова, как всегда, неожиданно.

С посеревшим лицом, медленно, ступенька за ступенькой, он спустился вниз. Увидев его, Нела испуганно вскрикнула.

— Боб, что случилось?

— Я лечу в Нижний Манхеттен, — процедил он помертвевшими губами. Там есть врач, с которым я хотел бы посоветоваться… Филдинг.

Она быстро подошла к нему и обняла.

— Дорогой, я ни о чем не спрашиваю.

— Спасибо, Нела, — сказал Камерон и поцеловал ее. Потом он вышел к вертолету. Он вспомнил сказку о маленькой Русалочке, сменившей рыбий хвост на человечьи ноги. Ей пришлось дорого заплатить за это: она ходила словно по ножам, которые, хоть и были воображаемыми, причиняли не меньшую боль, чем настоящие.

Щуря на каждом шагу глаза, Камерон направился к ангару.

— Я не пью, — сказал математик, — но держу немного бренди для гостей. А может, вы предпочитаете «Глупого Джека»? У меня где-то есть несколько таблеток. Сам я их не принимаю, но…

— Спасибо, не надо, — ответил Дю Броз. — Я хочу просто поговорить, мистер Вуд.

Он положил папку на колени и устремил взгляд на хозяина. Вуд неуверенно опустился на простое кресло для отдыха. Это был высокий мужчина в старомодных очках, со старательно причесанной шевелюрой мышиного цвета. Комната была педантично, идеально прибрана, не то что захламленное гнездо Пастора.

— Это связано с оборонными работами, мистер Дю Броз? Я уже работаю в Нижнем Орлеане…

— Да, я знаю. Из вашего дела следует, что вы исключительно талантливы.

— Ну что ж… спасибо, — пробормотал Вуд. — Я… спасибо.

— Это секретное задание. Мы здесь одни?

— Я холостяк. Да, мы одни. Догадываюсь, что вы из Психометрии. Но ведь это не моя область.

— Мы гонимся сразу за многими зайцами, — глядя на этого человека, Дю Броз поймал себя на том, что ему трудно поверить, сколько научных степеней имеет Вуд и сколько работ он опубликовал под своей фамилией — среди них новаторские, выдающиеся теории из области чистой математики. — Ну, к делу. Вы интересуетесь сказочными шахматами, так?

Вуд уставился на него.

— Да, я интересуюсь. Но…

— Я спрашиваю не просто так. Я не шахматист, поэтому не могли бы вы в общих чертах объяснить, в чем суть сказочных шахмат?

— Ну… разумеется. Понимаете, это просто мое хобби. — Дю Брозу показалось, что Вуд чуть покраснел, доставая стопку досок и раскладывая их на столе. — Я не совсем понимаю, чего вы от меня ждете, мистер Дю Броз…

— Сперва я хотел бы узнать, что такое сказочные шахматы.

— Это просто разновидность обычных шахмат. В тысяча девятьсот тридцатом году группа шахматистов заинтересовалась открывающимися в них возможностями. В их понимании обычные шахматы с их ограниченным набором проблем, давали слишком мало свободы — ходы, совершаются по очереди двумя игроками и тому подобное. Поэтому возникли сказочные шахматы.

Вот обычная доска — восемь на восемь клеток. Здесь у нас фигуры, используемые в обычных шахматах: король, ферзь, слон, конь, ладья и пешка. Конь движется на два поля в одном направлении, а, затем на одно под прямым углом, или, соответственно, одно и два. Ладья ходит по прямой линии, слон — по диагоналям в любом направлении, но только по полям одного цвета. Целью игры является мат королю. Существует много разновидностей обычных шахмат, но игра в сказочные на обычной доске просто невозможна; разумеется, речь идет о некоторых геометрических вариантах.

— Вы используете другую доску?

— В сказочных шахматах можно использовать фигуры различной ценности и доски различного типа. Вот одна из них. — Он показал Дю Брозу прямоугольную доску восемь на четыре. — Вот другая, девять на пять, а эта еще больше: шестнадцать на шестнадцать. А это фигуры, используемые в сказочных шахматах. — Дю Броз с интересом разглядывал незнакомые ему фигуры. — Кузнечик. Нетопырь — просто расширенная версия коня. Это защитник, он служит для блокирования, но не может бить. А Это подражатель.

— А он что делает?

— После совершения хода любой фигурой, подражатель должен передвинуться на то же количество полей, параллельно основной фигуре. Это трудно объяснить, если человек не знает правил игры.

— Ничего… если я правильно понял, это шахматы с новым набором правил.

— Изменяющихся правил, — поправил его Вуд, и Дю Броз резко подался вперед. — Можно придумывать собственные фигуры и давать им произвольное значение. Можно создавать собственные доски и, наконец, можно устанавливать собственные правила.

— Что же все это значит?

— Сейчас покажу, — Вуд расставил несколько пешек. — Допустим, в этом случае черные не могут сделать хода более длинного, чем свой предыдущий.

Дю Броз разглядывал доску.

— Минуточку. Разве это не навязывает заранее определенную расстановку фигур? Вуд довольно улыбнулся.

— У вас задатки хорошего игрока. Да, вам пришлось бы автоматически принять, что игру черными нужно начинать с самого длинного хода. А вот другой пример: черные помогают белым поставить мат в два хода. О, вариантов множество. Мутация рассады, конь-верблюд, шахматы без шаха, цилиндрическая доска — всех разновидностей не счесть. Можно даже пользоваться мнимыми фигурами.

— А разве все это не вредит человеку, играющему в обычные шахматы?

— С тридцатого года идет что-то вроде малой войны, — признал Вуд. Игроки-консерваторы, точнее, некоторые из них, называют сказочные шахматы выродившейся формой, которую невозможно принять. Однако у сказочных шахмат достаточно много энтузиастов, чтобы периодически организовывать турниры.

По-настоящему гибкий разум… не ограниченный множеством общепринятых норм и условностей… человек, сам устанавливающий правила.

Есть!

Открывая папку, Дю Броз зажал в кулак большой палец.

Три часа спустя Эли Вуд сдвинул очки на лоб и отложил трубку с причудливо изогнутым чубуком.

— Это завораживает, — сказал он. — Самая необычайная вещь, которую я видел в своей жизни.

— Но возможно ли это? Можете ли вы принять…

— Я всю жизнь имел дело с мнимо абсурдными вещами, — сказал Вуд. Мне часто приходилось сталкиваться с необычным. — Он не стал развивать эту тему. — Итак, ваше уравнение основано на принципе изменчивости тривиальных истин и физических констант.

— Я плохо в этом ориентируюсь. Во всяком случае, на изменчивости некоторых комплексов истин.

— Разумеется. На нескольких наборах. — Вуд поискал свои очки, нашел их на лбу и вновь сдвинул на нос, потом взглянул на Дю Броза. — Если существуют взаимоисключающие истины, то это доказательство того, что они не противоречивы… разве что, — осмотрительно добавил он, — все-таки являются таковыми. Это тоже возможно. Это просто сказочные шахматы, увеличенные до размеров макрокосма.

— Насколько я помню, из одной части уравнения следует, что свободно падающее тело ускоряется на сто пятьдесят метров в секунду, а с какого-то момента на двадцать два сантиметра в секунду.

— Черные никогда не делают ход, более длинный, чем предыдущий, помните? Я бы сказал, что здесь действует именно этот принцип.

— Предполагая заранее определенную расстановку фигур…

— Что было бы постоянным фактором. Не знаю, что из этого следует. Но это потребует серьезной работы.

— Значит, вы можете нейтрализовать гравитацию…

— Реализация некоторых вариантов на обычной доске невозможна. Но достаточно найти подходящую доску, на которой не действует гравитация, и задача решена.

Возьмем макрокосмическую доску, одним из правил которой является то что Земля не вращается. В пределах этой доски — она действительно не вращается, несмотря ни на что. Галилей ошибался.

— Вы можете решить это уравнение?

— Могу попробовать. Это будет увлекательная задача. Нужно было обговорить еще несколько вопросов, но в конечном итоге Дю Броз остался доволен. Он попрощался с Вудом, добившись обещания, что тот займется уравнением в первую очередь. Уже в дверях, мучимый сомнениями, Дю Броз повернулся.

— На вас не производит особого впечатления идея изменяющихся истин?

— Дорогой мой, — мягко ответил математик. — В этом-то мире? — Он рассмеялся, поклонился и задвинул дверь.

Дю Броз вернулся в Нижний Чикаго.

10

Дю Броза ждали два разговора, и он включил приставку автоответчика. Собственно говоря, первенство принадлежало Военному Секретарю, но все-таки он начал с Нелы Камерон.

— Бен… Я хотела поговорить с Сетом, но его не было. Я беспокоюсь за Боба. Он полетел в Нью-Йорк к доктору Филдингу. Есть там такой,. Вероятно, это как-то связано с какими-то сложностями в работе. Позвони мне, если появится что-то, о чем я должна знать, хорошо? Это все.

Доктор Филдинг. Дю Броз знал его — психиатр. С Камероном что-то происходит.

Военный Секретарь сообщил о непоправимой ошибке:

доктора Эмиля Пастора засекли, когда он покидал нижний Денвер. Он был ранен, но ушел живым.

Результат: пропал весь отряд охраны, выделенный для задержания, а Пастор исчез бесследно. Но он не мог уйти далеко. Календер распорядился удвоить меры предосторожности. Пастор должен быть убит на месте.

Есть ли какие-нибудь предложения?

Дю Брозу ничего не приходило в голову. Календер завалил это дело, и теперь могло произойти что угодно.

Он оставил сообщения и вышел: следовало поскорее добраться до Нижнего Манхеттена. Нет смысла разговаривать с доктором Филдингом по видеофону. Хорошо бы Камерон ушел от него до появления Дю Броза, тогда Бен сумел бы получить от психиатра какую-нибудь информацию.

С шефом явно происходило что-то неладное.

Летя на восток, Дю Броз думал об Эли Вуде. Сможет ли математик решить уравнение? Человек, привыкший к изменчивости сказочных шахмат… Сам факт, что Вуд занимался сказочными шахматами, говорил о гибкости его разума. Дю Броз вспомнил, что Пастор создавал на оборудовании Сказочной Страны необычные истории собственного сочинения. Но почему Военное Министерство до сих пор не передало уравнение Вуду?

Ответ был очевиден: для решения уравнения выбирали самых известных. Вуд был достаточно компетентен, но в его деле не было ничего, что могло бы привлечь внимание солдафонов. Кроме того, он не принимал участия ни в одном из банкетов с обильными возлияниями.

Сойдет ли математик с ума так же, как остальные?

Нельзя мерить всех одной мерой. Может, есть еще какой-нибудь ученый, играющий в сказочные шахматы, или занимающийся чем-то в этом духе.

Вертолет, ревя двигателями, несся к ближайшим Воротам, ведущим к Нижнему Манхеттену. Дю Броз попытался представить Сета.

— Что-то странное творится с шефом.

«Почуял, в чем дело, Бен?»

— Не знаю. Как жалко, что тебя нет. Будь я уверен, какой из ходов лучший…

«Ты запряг в эту работу Эли Вуда, а это немало. Что касается шефа, то хоть он и Директор Департамента Психометрии, но в голове у него коллоид. Ты же психотехник, так что берись за дело сам».

— Попытаюсь. Однако, похоже, я балансирую на шести канатах одновременно.

«Есть только один Бог, который был замучен…

Есть только один Бог, чье сердце…

Пробило острие копья солдата!»

Что это было? Какой-то древний поэт, он не мог вспомнить имя.

«Они пытались меня убить… своего Бога»!

Он среагировал инстинктивно — безусловный рефлекс самообороны. В тот самый момент, когда страшная боль пронзила руку, он применил свою мощь, и все исчезли.

Сейчас левая рука его безвольно свисала, мертвая и бесполезная. Боль ошеломляющим ритмом пульсировала в голове и всем теле, но он шел дальше. Звезды сверкали, холодные и недоступные, но он мог бы их погасить, если бы только захотел. Мог бы на все времена погрузить этот искрящийся свод в темноту.

Эмиль Пастор. Доктор Эмиль Пастор. Дорогой Эмиль. Фамилия словно пятнышко теплого, дружелюбного света в безумном вихре…

Но что такое «доктор Эмиль Пастор»? Что такое «дорогой Эмиль»?

Если бы только он мог найти дорогу к этому пятнышку света…

Где же оно? Вокруг была только темнота, ночной ветер и трав», шелестящая под ногами. Впереди замаячило дерево, и он машинально уничтожил его. Только потом пришло осознание того, что он сделал. Существовала какая-то причина, по которой он не должен был пользоваться своим даром.

Добрые намерения. Тот, второй Бог тоже пришел с добрыми намерениями, и все-таки его пытали и ненавидели… Он же был выше мести.. Ну, а потоп?

«Дорогой Эмиль»… Это что-то значило. Это означало покой и безопасность, слова, которые он уже почти не помнил. Hd самом-то деле он вовсе не хотел быть Богом Ему не нравилось быть Богом. Если бы он мог сейчас добраться до места, где оставил доктора Эмиля Пастора, то выскользнул бы из этого тела и вновь нашел бы покой. Но он не знал, где это место.

Колорадо… он был где-то в Колорадо, однако это ничего ему не говорило. Без транспорта и связи он был потерян. Даже Он.

Женщина…

Это к ней он шел, чтобы найти доктора Эмиля Пастора, которого с ней оставил. Она могла ему помочь, и он дойдет к ней.

И ничто его не остановит!

Дю Броз встретил директора Департамента Психометрии у двери кабинета доктора Филдинга. Лицо Камерона осунулось, седые волосы спутались, а в глазах не было прежней уверенности в себе.

— Чего хочешь? — спросил он.

— У нас неприятности, — коротко ответил Дю Броз.

— Это Нела сказала тебе, что я здесь?

— Да, она сказала, что вы отправились на прием к доктору Филдингу.

— Ты не задумывался, с какой целью?

— Нет ничего необычного, что человек из нашего департамента время от времени консультируется с психиатром, — сказал Дю Броз. — Но вы вели себя несколько странно. Раз уж вы спросили… да, я думал над этим.

Камерон взглянул поверх его плеча, негромко вскрикнул, повернулся и сделал Дю Брозу знак идти за ним.

— Это был Риджли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

К удивлению Дю Броза директор вздохнул с облегчением.

— Значит, это не галлюцинация. Я вижу его повсюду сегодня вечером… бродил по всему Нижнему Манхеттену, чтобы от него оторваться. Я еще не виделся с Филдингом.

Дю Броз проводил Камерона до Дороги. Он видел, что курьер по-прежнему следит за ними, хотя и сохраняет безопасную дистанцию — Что случилось?

— Я вышел в Пространство, — ровным голосом сказал Камерон. — Пытался от него скрытьсл. Доходит до того, что я не могу… — он умолк, его вопросительный взгляд остановился на Дю Брозе. — Где Сет?

— Я не могу вам сказать, шеф. Хотел бы, но не могу. Почему вы мне не верите?

— Этот… Риджли. Зачем ему следить за мной? Я уже дважды обращался к охранникам, но каждый раз, едва они начинали его искать, он исчезал.

— Я попросил Военного Секретаря взять его под наблюдение. Мы подозреваем, что он работает на фалангистов.

— Он фалангист?

— Нет, у него какой-то свой интерес.

— Покушение на мою жизнь меня не особо пугает, — сказал Камерон. Зато другое… — он снова умолк.

Дю Броз глянул на знак над головой и потянул директора на скоростную Дорогу. Несмотря на позднее время,

Нижний Манхеттен был полон народу. В три смены работал даже персонал кладбища.

— Пытаетесь уйти от Риджли, Бен?

— Я знаю одно место, где можно от него освободиться. Во всяком случае, надеюсь на это.

Райский Сад был довольно известным местом. У монументального входа в него Дю Броз вынул голубой ключ и показал его как пропуск.

— Я не знал, что вы пользуетесь этими развлечениями, — заметил Камерон.

— Я получил этот ключ от Сета, — объяснил Дю Броз. -Он считал, что мне нужен эмоциональный катарсис. Вы уже бывали здесь?

— Нет, но Сет мне рассказывал. Я слышал, это производит сильное впечатление, но… — Он взглянул на Дорогу. Курьера на ней не было.

— Он не может проходить сквозь стены, — сказал Дю Броз. — Чтобы достать такой ключ, ему понадобится время, и я вовсе не уверен, что он сможет его раздобыть.

Они шли по увешанному зеркалами холлу, сквозь бледные, слегка опалесцируюшие испарения. Появился служитель.

— Что желают господа? Какой вид развлечений вас интересует? У нас есть новые сценарии «Гусиных Кож»…

— Хорошо, — сказал Дю Броз. — Куда нам пройти? Облака заколыхались и окутали их; в теплой мгле ощущалось какое-то движение. Откинувшись на мягкие подушки, они заметили, что движение прекратилось. Послышался мелодичный голос служителя:

— Испарения станут еще гуще. Мы не используем стесняющих движения подключений к нервным окончаниям. Роль проводника выполняет водяной пар.

— Минуточку, — сказал Дю Броз. — Предположим, мы захотим прервать сеанс. Как выключается программа?

— Рычагом рядом с вашей правой рукой. Начинаем…

Испарения стали гуще. Дю Броз не мог бы сказать с уверенностью, вышел ли служитель. Он ждал, и вот по телу его побежала первая вибрация нейроматрицы «Гусиной Кожи». Он почувствовал сонливость, уют, бесконечную расслабленность. Перед его мысленным взглядом медленно двигались образы.

Одной из ранних форм массовых зрелищ были греческие театры, позднее появились кинотеатры и телевидение. Все эти виды искусства были направлены на отождествление зрителя с артистом. «Гусиные Кожи», предлагавшие утонченные, чисто чувственные переживания, являлись новейшим достижением в этой области. Дю Броз уже чувствовал однажды — ибо их нельзя было увидеть — воздействие «Гусиных Кож», и знал их несравненную развлекательную ценность. Однако этот полулегальный материал был иным.

Он был грубым!

Сквозь сонное безволие в мозг Дю Броза непрерывным потоком поступали чувства и ощущения. Страх, ненависть, ярость — эти и другие эмоции, неестественно усиленные, смешивались друг с другом в диссонантной симфонии, опьяняя его. Дю Броз рванул рукой рычаг, и шквал чувств, сотрясающий его тело, стих. Он сидел, весь залитый потом.

Испарения поредели, Камерон, сидевший рядом, неуверенно улыбался.

— Это лучше турецкой бани, — заметил он. — Не надо включать. Я хочу видеть окружающее на случай, если появится Риджли.

Дю Броз сделал несколько глубоких вдохов.

— Вы представляете хоть немного, почему он за вами следит?

— Возможно. А ты?

— Я уже сказал, что он, вероятно, работает на фалангистов. Почему вы не расскажете мне того, что вас на самом деле мучает, шеф?

— Не могу. Еще не сейчас. Разве что… ты ответишь мне на один вопрос. Не случилось ли в последнее время чего-то, что сделало меня… незаменимым?

Дю Броз задумался. Он был психотехником и мог проверить, насколько Камерон близок к срыву. Если бы он пошел на этот риск, нашлось бы решение многих вопросов.

— Гммм… сначала вы ответьте на мой вопрос.

— Рискну, скрестив пальцы.

— Вы помните то гипотетическое уравнение, о котором мы разговаривали вчера?

— Переменные истины? Помню.

— Мог бы решить такое уравнение человек, играющий в сказочные шахматы? Не сошел бы он с ума?

Камерон почувствовал важность этого вопроса. Глаза его сузились, он долго молчал, потом ответил:

— Он мог бы его решить. Мне кажется, если это вообще кто-то может сделать, то только такой человек.

Дю Броз сглотнул. — Ну, а… если бы не смог… вы получили бы от него достаточно данных, чтобы найти кого-нибудь еще. Я… я отвечу на ваш вопрос, шеф. Мне не хочется этого делать, но меня очень беспокоит то, что с вами творится. Вы ходите, как помешанный, и не говорите почему. Держу пари, все это связано с этой аферой.

— С Риджли?

— Он тоже замешан в этом. Мы с Сетом не могли сказать вам раньше…. Мы боялись, что осознание ответственности… плохо на вас подействует. И теперь… вы знаете ответ.

— Какой ответ?

— Это уравнение вовсе не гипотетическое, — выдавал Дю Броз. — Оно попало в руки фалангистов, и они его частично решили, а теперь используют против нас. У нас оно тоже есть, но мы не в силах его решить. Наши ученые сходят с ума. От вас зависит найти такого человека, который смог бы справиться с уравнением.

Камерон не шевельнулся.

— Продолжай.

— Мы с Сетом не могли допустить, чтобы вы осознали лежащую на вас ответственность. Теперь вы знаете, почему мы темнили, правда?

Директор медленно кивнул, однако продолжал молчать.

— Мы представили вам эту проблему как сугубо теоретическую. Боялись, что вы сообразите, в чем дело. Но вчера вечером я виделся с человеком, глубоко увлеченным сказочными шахматами. Он уверен, что сможет решить это уравнение. Даже если ему не удастся, мы знаем теперь тип человека, который может оперировать переменными истинами. Это просто вопрос отбора. Если вы не сумеете, то потому, что найти подходящего человека просто невозможно. Это не будет вашей виной: ведь вам известно лишь, какого типа разум нужно искать.

— Это почти казуистика, — сказал Камерон, — но звучит логично. Впрочем, я слишком плохо ориентируюсь в ситуации. Но где же Сет?

— Он погиб. Пауза, потом:

— Начни с самого начала. Закончим с этим побыстрее, Бен.

Час спустя Камерон сказал:

— Если бы я знал все с самого начала, это избавило бы меня от неприятностей с самим собой. Но если бы вы сразу описали мне ситуацию, тяжесть ответственности, вероятно, свела бы меня с ума. Теперь слушай… Он рассказал Дю Брозу про зеркало, идущее волнами, про мягкую дверную ручку, ложку с губами, про движущийся пол. — Все это нацелено на мое чувство безопасности, понимаете? Меня стараются довести до такого состояния, чтобы я не мог принимать решений. Мягко говоря, у меня развивают невроз страха. Я знал, что это невозможно, разве что применяются способы, еще неизвестные нам.

Однако…

У Дю Броза пересохло в горле.

— Боже! Если бы только вы нам сказали!

— Я не смел. Поначалу я сам не знал, что со мной происходит. Думал, что это объективные видения, и пытался найти разумное объяснение, но не нашел никакого. Существовали два возможных ответа: или я сходил с ума, или стал жертвой планомерной кампании. Во втором случае должен был существовать мотив… вот только я не знал, какой. Однако догадывался, что цель — довести меня до безумия искусственными средствами. Тогда я решил делать вид, что будто не понимаю, в чем дело. Я знал, что за мной могут следить сканирующим лучом. Каждое слово, произнесенной мною, могло быть перехвачено… фалангистами или, кто там меня допекает. — Камерон вздохнул. — Это было нелегко. Я пришел к выводу, что смогу узнать больше, изображая веру в субъективизм этих проявлений. Благодаря этому противник мог оставить меня в покое, и тогда появился бы шанс понять, что им нужно. Я знал, что вы с Сетом работаете над чем-то, и догадывался, что это как-то связано с моими видениями, но я верил Сету. Больше, чем тебе, Бен. Вплоть до этого момента.

— Значит, вы все время вели игру… — пробормотал Дю Броз.

— Это кажется очень простым, правда? Но человек никогда не может быть уверен, что не сходит ли он с ума. Я тоже не был уверен. Мой разум… я находился в состоянии подлинного, искусственно индуцированного нервного срыва. В этом они добились успеха. Сегодня я был вынужден обратиться за помощью. Но у меня хватило здравого смысла, чтобы не выдать себя, встречаясь с тобой или… с Сетом, Я подумал, что, разговаривая с психиатром, смогу очистить свой дух, не раскрывая при этом своих подозрений, но теперь это уже не имеет значения. Даже если сейчас за мной следят сканирующим лучом… фалангисты не смогут использовать информации, которую получают. Потому что не сумеют нас остановить.

— Нельзя их недооценивать, — сказал Дю Броз. — Они решили уравнение и могут использовать его в качестве ору жия. Например, они знают, как делать бомбы, проходящие сквозь силовые поля. И, держу пари, это еще не все.

Камерон закрыл глаза.

— Давай подумаем. Во-первых, нужно решить уравнение. Это уравновесит наши шансы с шансами фалангистов. Во-вторых, нужно решить контруравнение, но я не знаю, сможет ли кто-либо справиться с ним, даже игрок в сказочные шахматы.

Дю Броз замер — такого поворота он не предвидел. Всплыла на поверхность совершенно новая, неожиданная форма ответственности необходимость найти человека, который не только решит уравнение, но к тому же нейтрализует результаты его действия.

— Эли Вуд прекрасный математик.

— По меркам нашего времени. Он сможет решить уравнение, в этом я не сомневаюсь. Анализировать легче, чем творить. Бен, неужели ты еще не понял, откуда появилось это уравнение?

— От фалангистов…

— Ну ладно, — сказал Камерон, вставая. — Нас ждет много работы. Однако, я чувствую себя лучше. Я… теперь я знаю, что не схожу с ума, и не дам довести себя до безумия. Я уже начинал чувствовать себя, как средневековый крестьянин, приписывающий все то богу, то нечистой силе. А сейчас…

Он повернулся к сводчатому проходу, видневшемуся сквозь поредевшие испарения.

— Сейчас поищем монитор, и побыстрее. А потом сведем материал воедино. Идем, Бен. Ты должен быть готов принять от меня эстафету… так, на всякий случай.

— Но ведь вы чувствуете себя хорошо, шеф. Вам известно, что хотели сделать с вами фалангисты.

— Да, известно, — холодно ответил Камерон. — Но ты забыл об одном: несмотря ни на что, они все еще могут добиться успеха. Могут довести меня до безумия обычным давлением. Могут использовать против меня уравнение до тех пор, пока мой разум не спасует и, защищаясь, не отступит в безумие.

— Это продолжается?

— Сороконожки, — сказал Камерон. — Клопы и пауки. Если бы я снял одежду и посмотрел, то не увидел бы ничего. Но они ползают по всему моему телу, Бен, и безумие доставило бы мне облегчение.

Дю Броза передернуло.

11

Они связались с Календером с общественной станции. Военного Секретаря не было в Главном Штабе, но переключение коммуникационного луча заняло немного времени.

На суровом лице Календера легко читалось беспокойство.

— Вы наконец-то решили со мной поговорить? Я польщен и благодарен, мистер Камерон.

— Дю Броз выполнял мои распоряжения, — отрезал Камерон, не желая начинать ссору. — Было важно, чтобы я не имел связи с миром, пока работал над одним вопросом. Малейшее отвлечение внимания могло бы повлечь фатальные последствия.

— Вот как?

— Что нового в деле доктора Пастора? Дю Броз пересылал мне все текущие материалы.

— Вы решили уравнение? Или нашли кого-нибудь, кто сможет это сделать?

— Пока нет, — ответил Камерон, — Но прилагаю все усилия. Так что с Пастором?

— Ну… в общем, ничего. Мы закинули сеть и ждем.

Ваш человек, этот Дю Броз, считает, что он может податься к себе домой. Там установлен кордон. Столько замаскированного оборудования, что хватит распылить его на электроны. И даже на кванты. Мы ничего не сказали его жене. Если он появится…

— Он не оставил никаких следов?

— Следов… уничтожения? Нет. Сомневаюсь, чтобы он использовал свои способности.

— Вы делаете все, что в ваших силах, — сказал Камерон. — А как дела с Даниэлем Риджли?

— Это абсурд! — взорвался Календер. — Этот человек незаменим для нас. Дю Броз, должно быть, ошибся.

— Вы проверили его личное дело?

— Разумеется. Все в порядке.

— Его нельзя было подделать?

— Это не так-то просто.

— Но все же возможно, правда?

— Он не может быть фалангистом! — рявкнул Календер. — Если бы вы знали, какую информацию мы получили благодаря его разведывательной работе…

— Это нам сейчас мало поможет, — заметил Камерон. — Уравнение может просто уничтожить нас — и вам это известно. Вы засекли Риджли сканером?

— Нам не удалось его локализовать. Я вызывал его на личной частоте, но его приемник выключен. Директор не стал это комментировать.

— Он находится в Нижнем Манхеттене. Направьте сканер на меня — вот номер монитора, которым я пользуюсь. Мне кажется, Риджли попытается связаться со мной, и если он это сделает, вы его засечете. Только не потеряйте потом! Лучше направить на этого человека три или даже четыре луча.

Дю Броз что-то прошептал ему на ухо, и Камерон кивнул.

— Тут со мной Бен Дю Броз. Его тоже сканируйте. Нельзя упустить ничего, что поможет найти Риджли.

— Вам нужна охрана? — спросил Календер.

— Нет, никаких стражников. — Камерон на мгновение задумался. — Я хочу только, чтобы Риджли оказался под постоянным наблюдением. Но пусть идет куда хочет. Это важно. У меня есть одна идея.

— Вас обоих уже сканируют, — сообщил Секретарь, кивнув предварительно кому-то за кадром. — Что-нибудь еще?

— Пока нет. Желаю удачи.

— Взаимно.

— Вы сказали ему что мы не нашли никого, способного решить уравнение, — заметил Дю Броз, когда лицо Календера исчезло с экрана.

— Дело в том, что коммуникационный луч может прослушиваться. Мы же не хотим, чтобы Вуда убили. Вероятно, фалангисты уже сканируют меня, иначе они не смогли бы так точно управлять своими штучками. Этого никогда не бывает в присутствии свидетеля, который мог бы что-то заметить.

— Они по-прежнему вас… обрабатывают?

— Да, — сказал Камерон. — Ну ладно, позвоню Неле, а потом…

— Что потом, шеф?

— У Сета была недвижимость недалеко от Нижнего Манхеттена. Я хочу проверить, не оставил ли он чего там.

— А что с Риджли?

Камерон взглянул Дю Брозу в глаза и улыбнулся. Действительно, что с Риджли? Курьер был почти такой же неизвестной величиной, как само уравнение.

Они сели в пневмовагон.

«Недвижимость» Сета оказалась большим домом, оборудованным с мыслью об удобстве, почти граничащем с гедонизмом. Камерон знал комбинацию замка. Когда они вошли внутрь, автоматически включились цветные флуоресцентные лампы и тихо заурчали аэротермические регуляторы. Дю Броз с любопытством оглядел большую уютную комнату. Он никогда прежде не бывал здесь.

— Это убежище Сета, — сказал Камерон. — Сюда… Он подошел к стене со сценой ночного сражения, и она ритмично заволновалась. Вверх устремились белые тела ракет, слабо запульсировали подсвеченные красным клубы дыма. Камерон остановился, глядя на картину, потом просвистел несколько тактов. Стена раздвинулась.

Директор вынул два вибропистолета, вручил один Дю Брозу и прошел в другой конец комнаты.

— Это не поединок, — сказал он. — Назовем это засадой. Так, на всякий случай. Когда-нибудь Риджли настигнет нас, а сейчас, впервые с тех пор, как я оказался в Нижнем Манхеттене, нас не защищает толпа. Оставайся в том углу комнаты.

Дю Броз кивнул и взглянул на пистолет. Он никогда в жизни не стрелял, но это не имело значения. Прицелиться и нажать — очень просто. Он посмотрел на дверь. Камерон раздвинул еще одну плиту в стене, и открыл сейф. Затем отключил силовое поле.

— Пожалуй, тут ничего нет, — буркнул он, просматривая бумаги. — Я и не ожидал ничего особенного: Сет. редко брал работу в убежище.

Дю Броз продолжал осматривать комнату. Это было элегантно обставленное жилище холостяка, диаметральная, противоположность сорочьему гнезду Пастора. Полки заполняли тысячи книг, как старых, так и новых; кроме того, на них стояли коробки с пленками. Подушка, лежавшая на низкой кушетке, еще хранила отпечаток головы Пелла.

— Сет сказал мне однажды, что он человеконенавистник, — заметил Дю Броз. Камерон кивнул.

— Пожалуй, так оно и было. У него было мало друзей, его дружбу нужно было заслужить. Легко было счесть его антиобщественным типом, но это было бы ошибкой. Он удивительно умел приспосабливаться.

— Он любил свою работу.

— Сет приспособился бы к любой работе. — Камерон вытащил из сейфа книжку, пролистал ее и бросил обратно. — Он верил в то, что войны неизбежны, говорил, что они — продолжение индивидуальных линий судьбы. Большинство людей переживают серию личных войн — эмоциональных, экономических и так далее. Они созревают в них, если, конечно, им удается выжить. Может, это и не обязательно, но по мнению Сета, неизбежно, если принять во внимание общие законы, управляющие миром. Выживание видов и инстинкт самосохранения — вот главные факторы. И они находят свое отражение в войнах индивидуальных и всенародных.

— Это смахивает на болезненную философию.

— Нет, если не ждать счастливого конца. Нельзя ждать, Бен, что когда закончится эта война с фалангистами, наступит всеобщее счастье. Сет сказал бы, что любая война — это удар молота, кующего меч. Удар, который его укрепляет. Точно так же война действует и на отдельных людей, возможно, даже на всю расу. Люди, которые жили бы в Утопии, не имели бы шансов на выживание. Твой пистолет, Бен.

Дю Брозу пришлось поднять ствол всего на дюйм, чтобы взять на прицел плотную рыжеволосую фигуру, стоявшую в дверях. Темно-коричневый мундир Риджли был безупречно чист, в свете подкрашенных ламп поблескивали регалии в петлицах.

Дю Броз смерил пришельца взглядом. Почти без шеи, плотный, мускулистый, он был и ловок, и силен. Ничто не указывало бы на то что курьер прибыл из иного времени, не будь странного торжества, горевшего в черных глазах.

У Риджли не было оружия, но Дю Броз помнил таинственный сверкающий предмет, который тот однажды уже направлял на него.

— Я не знаю твоих возможностей, Риджли, — заговорил Камерон. Возможно, ты сумеешь убить нас обоих, прежде чем мы убьем тебя. Однако тебе грозит оказаться под перекрестным огнем — ты стоишь между мною и Дю Брозом!

Лицо Риджли не выражало никаких чувств.

— Что ж, я могу погибнуть от вашей руки, — беззаботно согласился он. — Я допускаю такую возможность, но люблю риск.

— Ты хочешь нас убить?

— Во всяком случае, попытаюсь, — сказал курьер. Дю Броз чуть передвинул свой Пистолет. Риджли тоже совершал ошибки; к этому времени его уже наверняка засекли сканирующим лучом. Знал ли он об этом? Как бы то ни было, он сам признал, что может проиграть.

Человек из будущего вовсе не обязательно супермен и у него есть своя слабина.

— У меня в рукаве туз, — сказал Камерон, — поэтому не начинай, пока мы не закончим разговор. Мне кажется, я смогу убедить тебя изменить планы.

— Ты так думаешь?

— Во-первых, как ты смотришь на обмен информацией?

— Не вижу необходимости.

— Может, скажешь, чего ты хочешь?

Риджли не ответил, но в его черных глазах появилась насмешка.

Дю Броз одним глазом следил за курьером, а другим — за Камероном, ожидая знака. Он чувствовал щекотку — струйки пота стекали по ребрам.

— Мы с Дю Брозом хотим остаться в живых, — продолжал Камерон. — Ты, конечно, тоже. Эта схватка может состояться сейчас или ротом. Ты со мной согласен?

— А почему не сейчас?

— Потому что сейчас она ничего не решит. Ты знаешь, что случилось с доктором Пастором?

— Нет, — признал Риджли. — В последнее время я ни с кем не связывался, считая, что так будет разумнее. Пастор, Пастор… это не тот ли, что работал над уравнением?

Да, у курьера была слабина. Дю Броз следил за ним, стараясь разглядеть что-нибудь под этой бесстрастной маской, а Камерон тем временем излагал историю Пастора.

— Итак, существует прямая угроза, — закончил он. — Мы могли бы убить тебя, ты мог бы убить одного из нас или даже обоих, а может быть, и то и другое вместе, но Пастор по-прежнему остался бы на свободе Ты понимаешь опасность?

Риджли явно уже принял решение.

— Пастор должен умереть, а Военный Секретарь может все испортить. В таком случае… да, Камерон, он теперь — главная опасность. Я бы ничего не добился, убивая тебя, если бы сразу после этого Пастор уничтожил весь мир.

— Подожди, — вмешался Дю Броз. — Ты не знаешь, использовал Пастор свою мощь или нет… точнее, собирается ли он ее использовать? Если время не переменная величина…

— Этого я не знаю, — ответил Риджли, — поэтому не могу рисковать. До встречи.

Он вышел из комнаты. Дю Броз, подойдя к двери, закрыл ее. Стекла в окнах были из поляризованного стекла, чтобы снаружи ничего не было видно.

— Мы позволим ему уйти, шеф? Камерон потер лоб.

— Да, так будет лучше. Возможно, он поможет нам и выследит Пастора. А это нужно сделать. Стрельба сейчас ничего не решила бы. Бен, он сказал, что не знает.

— Чего? Ах, да. И это странно. Если он и вправду из будущего, если умеет путешествовать во времени… он должен знать. ‘

— Да, должен. По крайней мере, он должен знать, гибко время или нет, а также есть ли темпоральные линии вероятности. Гммм… Посмотрим, что там у Календера.

Календер сообщил, что за Даниэлем Риджли следят уже пять сканирующих лучей, и что курьер летит сейчас на вертолете на северо-запад. А кроме того, некий ученый, изучающий уравнение, внезапно захохотал, съежился и исчез. Микроскопические исследования не обнаружили ничего, кроме маленькой дырки в полу. Вероятно, ученый провалился до самого центра Земли.

Кроме того были три случая обычного безумия. Камерон выключил аппарат и кивнул Дю Брозу.

— Проверь, что с Эли Вудом. Спроси, как у него дела. Мне, пожалуй, лучше не показываться. Директор внимательно слушал разговор с места, не попадающего в кадр.

Лицо Вуда было перемазано чернилами, но он был явно в своем уме.

— О, мистер Дю Броз. Рад вас видеть. Хотел уже искать вас в департаменте Психометрии, но ведь вы сказали, что дело строго секретное.

— Так оно и есть. Как ваши дела?

— Идут играючи, — похвалился Вуд. — Увлекательное занятие, но куда сложнее, чем я считал поначалу. Порой из-за темпоральной изменчивости приходится работать над двумя или тремя проблемами одновременно. Если бы у меня был доступ и интеграторам…

— Приезжайте в Нижний Чикаго, — сказал Дю Броз, видя, что Камерон кивнул. — Мы получим для вас разрешение. Вы можете подобрать себе ассистентов…

— Превосходно. Люди тоже понадобятся… специалисты.

Дю Броз заколебался.

— А это не опасно? Я имею в виду, для них?

— Не думаю. Просто мне нужно быстро решить несколько побочных проблем, этот материал я им и дам для работы. Еще мне понадобятся несколько электроников, я хотел бы внести в Интегратор кое-какие усовершенствования. Я уже разработал методику, но не знаю, как это реализовать на конкретной аппаратуре.

— Сделаем. Вы можете хотя бы приблизительно сказать, когда закончите?

— Нет, не могу.

— Что ж, тогда продолжайте.

— И… еще одно, мистер Дю Броз. Я никогда не был в залах интеграторов. Можно ли там курить? Я не могу работать без своей трубки.

— Пусть это вас не смущает, — успокоил его Дю Броз, и спокойное лицо Вуда исчезло с экрана. Камерон рассмеялся.

— Мне кажется, это подходящий тип.

— А что с помощниками, которых он просит?

— Они не спятят, это не на их ответственности. Все ляжет на Вуда. Ну, ладно, вернемся в Нижний Чикаго. Сейчас я хочу взглянуть на того парня-мутанта… кажется, его зовут Ван Несс? ‘Хорошо бы вытянуть из него коекакую информацию о Риджли.

— Это будет непросто. Он совершенно дезориентирован.

— Знаю, — сказал Камерон. — Но рано или поздно нам придется схватиться с Риджли. Я хотел бы просто знать, почему… и это все!

Дю Броз кивнул, думая, что если бы удалось раскрыть мотивацию поступков курьера, многие проблемы были бы решены автоматически. Все указывало на то, что близится кульминация. Последние ходы обещали быть весьма интересными.

Но он ошибся. Это оказалось рутиной.

12

Войны выигрываются не в битвах. Каждому сражению должна предшествовать утомительная подготовка, во время которой следует предвидеть и проанализировать все возможности. А в данном случае надо было, кроме того отождествить неизвестные величины, а их было множество. Кто такой Риджли? Чего он хочет? Какими средствами располагает?

— Этого нам не узнать из досье в Военном Департаменте, — сказал Камерон, изучая кривые на осциллографе. — Он создал себе личность-заменитель. Мы должны присмотреться к среде, в которой он находится, к его действиям и реакциям… а для этого очень пригодится Билли.

Дю Броз разглядывал то мутанта, спокойно спящего под гипнозом, то волны его мозга на экране энцефалографа.

— Как бы то ни было, мы нашли этот темпоральный якорь.

Впрочем, пока это была лишь зацепка, полученная с помощью управляемого гипноза. Излучение мозга Ван Несса демонстрировало отчетливое возбуждение под воздействием определенных раздражителей. Заставив мутанта сконцентрировать свое вневременное восприятие на выбранном секторе времени (с помощью факторов, которые его рассеивали, или, наоборот, помогали сосредоточиться), можно было кое-что узнать о прошлом Риджли — в будущем. Впрочем, всегда приходилось считаться с вероятностью ошибки, вытекающей из того, что Ван Несс плохо ориентировался в наблюдаемом им течении времени. Как результат, в приоткрывающейся им истории оставались пробелы и неясности; некоторые из них удавалось аппроксимировать известными данными, но если и это не давало результатов, приходилось ставить в этом месте «икс».

Это заняло несколько дней.

Пастор тем временем не подавал признаков жизни. Камерон в конце концов согласился на охрану. В Нижнем Чикаго было объявлено чрезвычайное положение, и в город, кишевший охранниками и разнообразными специалистами, впускали только самых необходимых людей. В залах интеграторов Эли Вуд и его команда работали на максимальных оборотах, хотя математик не выглядел заморенным. Задумчиво попыхивая трубкой, он прохаживался между огромных полуколлоидных искусственных мозгов, делая пометки на манжете рубашки, если под рукой не оказывалось блокнота, и время от времени обсуждал ход работ с Камероном или Дю Брозом.

— Нам понадобятся какие-нибудь машины? — спросил однажды Дю Броз. — Я имею в виду аппаратуру для использования, уравнения когда вы его решите. Какие-нибудь преобразователи…

— Вероятно, да, — ответил Вуд. — Хотя я не знаю, какие. Видите ли, это Нечто сконструировано, как группы переменных истин, настолько переменных, что невозможно предсказать, что нам понадобится для его обуздания. Этот ваш пациент… он использует энергию мозга и с ее помощью нейтрализует гравитацию. Возможно, я найду некую основополагающую произвольную истину, которая сможет предвидеть управляемую передачу переменных истин сквозь графитный стержень карандаша или слиток железа. А может, через волосяной мешочек, — добавил он, невинно моргая.

— Но вы продвигаетесь вперед?

— Да, наверняка. Контруравнение мне вывести не по силам. Может, я и смогу его вывести, но на это потребуются месяцы.

— А можем ли мы ждать несколько месяцев? — спросил Дю Броз и сам же ответил: — Нет. Нам представляется случай нанести решающий удар по фалангистам. Их основное оружие — контроль над этим уравнением. Снова несколько их бомб прошли сквозь наши силовые поля. Если они начнут сейчас массированный штурм…

— Победу могли бы одержать их роботы, — заметил Камерон, глядя на слабо пульсирующий интегратор. — Таков был их план. Эти бомбы — ерунда.

— Элита страны не может насчитывать более сотни человек, — сказал Вуд. — Электрофизики, электронщики и так далее. Люди натренированные, умеющие быстро предложить ответный ход…

— Это война технологий, — согласился Камерон. — Когда наши лучшие ученые сойдут с ума, мы окажемся беспомощны, как система кровообращения без печени. И проиграем в тот самый момент, когда нам срочно понадобятся новые идеи. Потому что люди, которые могли бы их выдать, будут безумны.

— Но даже если мы решим это уравнение, — сказал Дю Броз, — то попадем в классический клинч.

— Да, наши шансы вновь сравняются с шансами фалангистов.

Камерон стиснул зубы; без контруравнения спасения для него не было. Психическое давление не прекращалось. Час назад, сидя в своем кабинете, он видел, как горящая сигарета выползла из его пальцев и змеей обвилась вокруг руки, обжигая при этом кожу.

Дю Броз сочувственно посмотрел на директора.

— Мы справимся с этим, — сказал он. — Найдем какой-нибудь выход. Средств у нас достаточно. Камерон покачал головой.

— Я велел Календеру прекратить все работы над уравнением. Все, кроме ваших, Вуд. Этим мы сохраним некоторое количество специалистов, но самые лучшие уже погибли или спятили.

— Мы не можем вернуть тех, кто погиб, но остальных можно вылечить, сказал Дю Броз. — Достаточно показать им решение уравнения.

— Это будет нелегко, Бен, но все-таки это лекарство. Они сошли с ума, потому что не могли вынести ответственности. Если удастся убедить их, что это бремя уже снято с их плеч, они быстро придут в себя.

— Ну, ладно, я должен вернуться к работе, — сказал Вуд, раскуривая погасшую трубку. — Говорю вам, все это

— разновидность сказочных шахмат с произвольными правилами игры. — Он посмотрел на большой интегратор.

— Удивительные штуки. Не понимаю… — И он ушел, задумчиво покачивая головой.

— Он его решит, — негромко сказал Дю Броз.

— Да. Только вот когда? Заглянем к Билли. В сопровождении охранников они вернулись в психометрический санаторий на очередную встречу с мутантом. Досье Даниэля Риджли постепенно пополнялось новыми фактами.

Ван Несс мог быть только наблюдателем. Он замечал течение времени, но, так как сам страдал от психоза, то и реагировал как ребенок, разве что располагал более богатым слоэарным запасом. Он отвечал на вопросы и описывал то, что видел, но не более того. И хотя со временем он научился опознавать Риджли по характерной, вытянутой линии жизни, хронологическое размещение событий явно превосходило его возможности. Он перескакивал с одного события на другое: в одном, кадре Риджли был новорожденным, в другом — юношей, в третьем — взрослым, а в четвертом — чем-то невидимым, подвешенным, вероятно, в неком инкубаторе.

Очень медленно, с большим трудом из этих туманных кадров начал вырисовываться облик родного мира Риджли.

Постепенно он обретал форму. Из этого туманного полумрака, словно сквозь разрывы облаков появлялись одна за другой вершины и холмы. Возникла и возможность приблизительно определить хронологию — через точное описание Ван Нессом внешности Риджли. По мере того,

как он старел, на лице этого человека появлялись и углублялись морщины.

Рутина. Скука. Беспокойство по мере течения времени и сохранения статус-кво. Доктор Пастор оставался неуловимым. Галлюцинации продолжали преследовать Камерона, и он, наконец, принял предложение Дю Броза и начал принимать снотворное. Сошедшие с ума ученые оставались безумными. Пациент номер Эм-двести четыре, находящийся в санатории, по-прежнему пребывал Магометом и висел в полуметре над кроватью, игнорируя внутривенное кормление, равно как и все остальное.

Главный Штаб неофициально перевели в Нижний Чикаго, в подземный город сплошным потоком шли оборудование и специалисты. Никто не знал, что, собственно, понадобится, поэтому везли все подряд.

Риджли, как следовало из информации, получаемой от сканеров, перемещался по стране то вертолетом, то пешком, используя нечто, похожее на компас. Он явно пытался отыскать доктора Пастора. Когда это удастся, Главный Штаб будет об этом знать.

Однажды Камерон вошел в контору сильно возбужденным. Дю Броз поднял голову от бумаг, покрывающих его стол, заранее готовый к плохим новостям.

— Что случилось?

— Он уже нашел Пастора? Нет? Тогда послушай, у меня есть идея.

Используя монитор Дю Броза, он соединился с Эли Вудом. Математик, как всегда спокойный, приветствовал их с экрана кивком головы.

— Мое почтение. Мы делаем успехи. Я только что обнаружил, что некоторых людей отозвали. И с этим можно согласиться, поскольку, мне кажется, мы подходим к концу.

— Вы чувствуете себя по-прежнему хорошо? Впрочем, я сам вижу, что да. Послушайте, мистер Вуд, и скажите, что вы об этом думаете. Мы предполагаем, что это уравнение Риджли принес с собой, пронеся его против течения времени, и предоставил фалангистам. Через нашего мутанта, Ван Несса, мы немного познакомились с прошлым Риджли, и оказалось, что он прибыл из чрезвычайно развитого мира… в технологическом смысле. Уравнение используется там повседневно. Я мало что узнал от Ван Несса, но прихожу к выводу, что это оружие — не единственное, а лишь одно из многих. Не кажется ли вам, что современники Риджли должны знать и нейтрализующее контруравнение?

Вуд сжал губы.

— Похоже на правду. А вы можете узнать это с помощью мутанта?

— Он просто пассивный наблюдатель. Даже если он увидит контруравнение в действии, он не сумеет достаточно точно описать это. Слишком многое ускользает от его внимания. Кроме того, им нелегко управлять… впрочем, мы все равно не знаем, что надо искать. Но, предполагая, что Риджли знает решение уравнения и может им пользоваться, можно предположить, что он знает и контруравнение.

— Видимо, да. Вы следите за ним сканерами?

— Это я и имею в виду, — сказал Камерон. — Он ищет Пастора, а Пастор обладает уничтожающей силой, которая сообщена ему уравнением. Риджли должен знать, как защититься от Пастора.

— Единственная защита — контруравнение.

— Если он применит его против Пастора…

— Практическое применение… — буркнул Вуд, задумчиво разглядывая чубук своей трубки. — Понимаю. Если бы он это сделал, мы могли бы вывести контруравнение на основании того, что увидим. Наблюдатель с хорошей научной подготовкой, впервые увидев стреляющий пистолет, может, по крайней мере теоретически, разработать технологию производства ружейного пороха. Я предложил бы направить на Риджли с помощью сканеров приборы, способные к качественному анализу. Подключите к ним аппаратуру для фотографирования в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах и вообще все, что только придет вам в голову. Этого достаточно для начала. Если Риджли использует против Пастора контруравнение, мы куда быстрее решим эту проблему.

Вуд отключился, а Камерон повернулся к Дю Брозу. Впервые за несколько недель из глаз директора исчез холод.

— Ты понимаешь, что это может означать? — тихо спросил он.

— Да. У вас больше не было бы этих… видений. Камерон пожал плечами.

— Должен признаться, что в первую очередь я думаю о себе. Но это означало бы, что мы сможем раздавить фалангистов. У них нет контруравнения, Риджли никогда не дал бы его им. Контруравнение — гарантия его безопасности. В данной ситуации ему каждую минуту грозит покушение ведь фалангисты не могут ему доверять.

— Такому ценному союзнику?

— Скорее опасному, чем ценному. Он дал им оружие, с помощью которого можно выиграть войну, в обмен на… что-то. Не знаю, на что именно. Если они победят, зачем им будет нужен Риджли? Что, если он продаст секрет и нам? Наемник сменит хозяина, если это принесет ему выгоду. Фалангисты могут бояться Риджли, могут считать его весьма полезным, но сомневаюсь, что они ему верят. С точки зрения фалангистов он мог бы выиграть войну для любой из сторон. Короче говоря, Риджли не такой болван, чтобы довериться своим союзникам до конца и вместе с оружием продать им и щит.

— Звучит убедительно, — признал Дю Броз. — Но, допустим, он не найдет Пастора?

— Гмм, тебе пришла охота пошутить? Лучше попробуем еще раз с Билли.

Картина становилась все полнее.

Во времена Риджли тоже шла война, однако то была война абсолютная. На нее работали самые могущественные технические системы, которые когда-либо знала планета.

Война эта тянулась долго и наложила отпечаток на все социально-экономическую систему.. Детей перед рождением подвергали облучению, обеспечивающему развитие нужных способностей. Соотечественники Риджли были воинами с самого рождения. Они были превосходно подготовлены к своему предназначению.

А в их времена существовало только одно предназначение — война.

Превосходная координация движений, соединенная со сверхэффективной нервной системой. Реакции Риджли были молниеносны, он мог принимать решения в доли секунды. Это было живое воплощение Марса.

Его воспитали для борьбы и выживания всеми средствами, доступными в его время, чтобы он сражался и побеждал.

Но не больше.

В кабинете Камерона.

— Ваше предположение, что Риджли не может доверять фалангистам, заставило меня задуматься, — сказал Вуд. — Он, конечно, не дал им контруравнения. Однако суть заключается в другом — и именно это удерживало меня на месте. В самом уравнении содержится некая фальшь.

— Все уравнение фальшиво! — воскликнул Дю Броз. — Ив этом все дело, правда? Вуд быстро заморгал.

— Однако до вчерашнего дня я считал, что оно включает все гамбиты. Кому-нибудь из вас приходило в голову, что фалангисты используют свое оружие не в полной ме Ре?

— Наши ученые сходят с ума… — медленно начал Камерон,

— Используется лишь некоторое количество факторов, предлагаемых переменной логикой, а именно, те, которые можно применять, даже если уравнение неполно.

— Неполно! — выдавил Дю Броз. Вуд выбил пепел из трубки.

— Так оно и есть. Его искусно переделали, а факт вмешательства замаскирован так ловко, что уравнение выглядит полным, хотя в нем недостает одного элемента. Я не отдавал себе в этом отчета, пока не начал рассматривать возможность такой лакуны. Мозаика с недостающим элементом. Но если знать об этом и сложить остальные элементы, то можно увидеть очертания недостающего. В его нынешней, неполной форме возможности применения уравнения ограничены.

— Но почему? — спросил Камерон.

— О, Боже! — вмешался Дю Броз. — Я знаю, в чем дело! Полное уравнение может быть опасно для Риджли! Его можно использовать против него! Разумеется, он не доверил бы ничего подобного ни фалангистам, ни кому-то другому.

Директор разглядывал свои ладони.

— До сих пор мы предполагали, что фалангисты располагают… полноценным оружием. А вы утверждаете, что они имеют бомбу, но без взрывателя. Так?

Вуд кивнул, и Камерон продолжал:

— Однако фалангисты не идиоты, и у них есть хорошие ученые. Они бы обнаружили, что уравнение неполно. Вуд снова кивнул.

— У них было для этого достаточно времени.

— Но они не нашли недостающий элемент, ибо иначе использовали бы уравнение против нас в глобальной атаке. Полагаю, что полное уравнение было бы практически абсолютным оружием.

— Уверенности в этом нет, но я полагаю, что вы правы. Если забыть о контруравнении. Камерон усмехнулся.

— Значит ученые фалангистов тоже работают над этим вопросом и тоже сходят с ума. Они хотят найти недостающий элемент, потому что боятся, как бы мы не опередили их, а кроме того — боятся Риджли. Интересно, сколько ученых фалангистов уже сошло с ума?

— Это обоюдоострый меч, — возбужденно заметил Дю Броз. — Он должен быть таким. Если бы Риджли… Директор откашлялся.

— Вы можете найти этот недостающий элемент?

— Думаю, можем,

— Тогда почему это не под силу фалангистам?

— Возможно, виноваты расовые особенности психики, — предположил Дю Броз. — Они всегда были реакционерами. Их культура — как целое относительно молода, но основана на весьма старых, крепко укоренившихся традициях. Они…

— Они не играют в сказочные шахматы, — закончил за него Вуд. Конечно, есть возможность, что они когда-нибудь найдут ответ, но пока у них ничего не выходит, иначе мы были бы уже раздавлены. И еще одно… — Он захохотал. — Если бы у меня ничего не вышло, меня бы не расстреляли и не заставили бы совершить ритуальное самоубийство. У фалангистов же суровый кодекс чести. Они не только служат государству, но и поклоняются ему. Для них поражение немыслимо.

Камерон согласился с математиком.

— Датчане много раз побивали саксонцев, однако Альфред со своими людьми упрямо возвращался. Когда датчане были разбиты под Этнандуном, они сломались и в психическом смысле. Культура фалангистов неэластична. Она и не могла быть другой поначалу, иначе они просто сломались бы, но сейчас… Да, наши ученые мучаются, не в силах решить уравнение, даже сходят с ума. Но ученые фалангистов по самой своей природе должны страдать от этого гораздо сильнее. Это культурное уродство.

— Для меня это игра, — мягко сказал Вуд. — У меня просто нет времени тревожиться. Поэтому я смогу довольно быстро решить это уравнение и найти недостающий элемент.

Камерон посмотрел на него.

— Мы можем выиграть эту войну, у нас есть для этого все предпосылки. Но если это произойдет, я всегда буду гадать, почему Риджли связался с обреченной стороной.

— Он не сделал бы этого, — сказал Дю Броз, — если бы знал наперед. Значит, он не мог знать. Может, к его временам не сохранилось никаких документов. Остались туманные легенды о том, что примерно в наше время шла какая-то война. Но легенды могли не говорить о том, кто в ней победил. Пусть даже сохранились какие-то документы, они могли быть настолько отрывочными, что…

— Отрывочные и неточные, — подхватил Камерон. — И здесь появляется еще одна возможность — альтернативные временные линии. В настоящем прошлом Риджли победить могли фалангисты, однако, двигаясь против течения времени, он сам нарушил равновесие и переключил историю на альтернативное будущее.

Математик поднялся.

— Я должен вернуться к работе. Сейчас, когда вопрос несколько прояснился, возможно…

Бог, бывший когда-то Эмилем Пастором, шагал по вечернему холодку среди пшеничных нив Дакоты. Его невысокая, невзрачная фигурка брела вперед и вперед, а вокруг в лунном свете волновался серебристый океан пшеницы. Бог шел за своей тенью.

Эта тень была реальностью, а реальность — тенью. Под ногами глухо громыхала полая земля, и после каждого шага звук этот болью отдавался в его голове. Он не остановится, он и так уже опаздывает. Чем скорее он достигнет своей цели, тем быстрее разрешатся все сомнения.

Бог должен быть всемогущим… и в этом главная сложность. Он был двойной личностью, и его преследовало смутное, неприятное чувство, что, возможно, он не только Бог, но Аполлион. Он мог быть вовсе не Богом, а всего лишь демоном уничтожения.

Почему он не может вылечить свою руку?

Нервные ткани обуглились, и боль, которую он испытывал в руке, была мнимой — явление, известное по случаям ампутации. Он привязал мертвую руку к боку: раскачиваясь, она отвлекала его.

Врачу, исцелися сам. Боже, исцели себя. Аполлион…

Заинтригованный он остановился и стоял молча, посреди огромного поля-пшеницы, вглядываясь в свою черную однорукую тень. Словно откуда-то издалека до него смутно доходило воспоминание о чем-то, что называлось «дорогим Эмилем», и он знал, что это означало безопасность, и что его тень доведет его до убежища.

Там он и узнает, как его зовут. Бог или Аполлион. Это определит его судьбу. Бог должен править справедливо и милосердно, Аполлион же должен уничтожать.

В пшенице что-то двигалось.

Нет, это ветер.

Он хотел, чтобы боль прошла, но она не проходила.

По его щекам медленно покатились неудержимые слезы бессилия, и он уже не видел этого движения, а оно тихо приближалось к нему в белом, неумолимом сиянии луны.

Иконоборец бесшумно подкрадывался к Богу.

— А как с практическим применением?

— Довольно просто. Это выглядит примерно так, мистер Камерон: вы не можете играть в сказочные шахматы, если у вас нет доски, фигур и вы не знаете правил игры. Сейчас, решив уравнение, мы узнали правила.

— Ну а доска? Фигуры?

— Они повсюду вокруг нас. Материя, свет, звук — то, о чем вы обычно не думаете, как о… э-э… машинах. Как правило, они ими и не являются. В традиционных шахматах нельзя применять такие фигуры, как кузнечик или нетопырь. Ортодоксальная логика не допускает использования… скажем, сигареты, в качестве машины. Но, предполагая переменность истин, можно даже сигарете приписать произвольное значение. Доской и фигурами является континуум пространства-времени. Воздействуя на определенные внереальные принципы пространства-времени, вы меняете форму доски. А говоря о внереальности, я имею в виду внереальность с точки зрения ортодоксальных стандартов.

— Но меня интересует практическое применение!

— Исходную энергию может дать нам двигатель внутреннего сгорания, но хватит и простой нервной энергии. Нас окружают неисчерпаемые источники энергии, мистер Камерон. В мире ортодоксальной логики мы не можем ими пользоваться, точнее не можем делать этого без особых машин.

— Вы сумели вывести полное уравнение? Этот недостающий элемент…

— Я нашел его, и он подходит. У нас есть то, чего нет у фалангистов. Но даже в этом виде у него есть некоторые ограничения. Микроконтинуум переменной истины можно поддерживать до тех пор, пока энергия выхода достаточно эффективно используется и направляется. Может, это и хорошо, потому что иначе вселенная могла бы подняться на дыбы. Есть определенные ограничения. Нельзя бесконечно поддерживать даже излучения мозга, однако мысль может положить начало…

В кабинет Камерона вошел Дю Броз.

— Пастор мертв, — сообщил он. — Риджли убил его, но при этом не использовал контруравнения.

Директор положил обе руки на стол и долго разглядывал их. На щеке его дергался мускул.

— Это плохо, — сказал он.

— А как… с этим!

Камерон поднял измученное лицо.

— А вы как думаете? Долбят в меня непрерывно уже… миллионы лет! Я… я… сделай мне укол, Бен.

В последние дни Дю Броз носил в кармане все необходимое для уколов. Он ловко воткнул стерилизованную иглу в руку Камерона и направил на кожу кратковременное ультрафиолетовое излучение. Мгновением позже директор откинулся на спинку кресла, тик прекратился.

— Теперь лучше. Я не могу долго выносить это. Правда, сейчас я не могу собраться с мыслями.

— Но это отгоняет клопов, шеф.

— Теперь это не клопы, а что-то другое… — Камерон не стал уточнять, что именно. — Скажи мне… что ты хотел сказать.

— За Риджли следит сканер. Курьер нашел Пастора десять минут назад в Дакоте, подкрался к нему и убил. тем самым блестящим устройством. Индейская работа. Пастор даже не заметил, как тот приближался. Риджли подполз на расстояние выстрела и выпалил в него. Вряд ли кто-нибудь из наших людей смог бы такое сделать.

— Риджли специально обучали.

— Да. И потому ему не было нужды применять контруравнение. Все происшествие было записано, и сейчас Вуд просматривает запись. Но я уверен, что он не найдет ничего особенного.

Камерон медленным жестом указал на бумагу, лежащую на столе.

— Я составил психологическую характеристику Риджли. Прочти ее.

Он устроился поудобнее в кресле и закрыл глаза; лицо его по-прежнему кривилось от напряжения. Дю Броз с беспокойством поглядывал на директора, понимая, что Камерон долго не выдержит. С момента, когда дверная ручка открыла голубой глаз и посмотрела на Камерона — ас тех пор прошло уже две недели — несчастный находился под непрерывным давлением. Невроз страха превращался в настоящий психоз. Но, если удастся снять давление, выздоровление будет быстрым.

До того, как появился Эли Вуд, Дю Броз закончил читать документ и, ни слова не говоря, вручил его математику.

Вуд прочел его и кивнул Камерону.

— Вы под препаратом, да? Похоже, это вам действительно нужно. Дю Броз сказал вам, что Риджли не использовал контруравнение?

— Даже если бы он его использовал, — произнес Камерон слегка охрипшим голосом, — оно могло бы оказаться вам не по зубам.

Вуд покачал головой.

— Ошибаетесь, сэр. Сейчас мы располагаем моделью в виде оригинального решенного уравнения. А это делает возможным анализ целого. Спровоцируйте Риджли на использование контруравнения, но так чтобы я это видел, и гарантирую, что представлю вам решение через несколько часов. Интеграторы уже настроены на переменную логику.

— Он может… может его не знать. Дю Броз вновь взял в руки документ.

— Но может и знать, шеф. Если бы нам удалось создать ситуацию, в которой он вынужден был бы его применить… Гмм… а что мы, собственно, о нем знаем?

— Он пришел из… мира, охваченного всеобщей войной.

— Весь этот материал получен от мутанта? — спросил Вуд.

Дю Броз слабо улыбнулся.

— Пришлось попотеть. Эта информация получена из несвязанного материала, насчитывающего восемьдесят тысяч слов. Но что касается Риджли мы узнали кое-что о его ограничениях. Он последний из воинов.

Это было не так-то просто. Представьте себе мир, ведущий абсолютную войну, мир, настолько развитый технологически, что индоктринирование начиналось еще до рождения ребенка. И представьте себе планету, сотрясаемую конфликтом двух народов, двух рас, где поколение за поколением втягиваются в смертельную схватку. В сравнении с этим война с фалангистами продолжалась лишь мгновенье.

Главным для них была война. Она стала их modus vivendi (лат.) — образ жизни.», и все прочее подчинено ей. Их психология куда понятнее нам, чем наука тех времен.

Итак, обучение продолжается до тех пор, пока особь не становится идеальной машиной для сражения и победы. Но только для этого.

Параллельно с определенными военными навыками происходит естественное обучение искусству компромисса и приспособления. Даниэля Риджли с самого начала готовили для завоевания и управления. Еще до рождения ему старательно подобрали соответствующие гены и хромосомы для развития нужных качеств.

Однако, народ Риджли проиграл войну.

Многие из побежденных погибли, но еще больше сдалось и было поглощено общественной структурой победителей. Однако, Риджли был военным преступником. Правда, не самым главным, и когда он исчез, никто не взял на себя труд обыскивать время. Он бежал — и больше не мог вернуться. В общем, о нем забыли.

Во времена Риджли уже проводились первые эксперименты с путешествиями во времени, и он выбрал этот путь бегства. Он не мог остаться в своем времени: конструкция его психики не позволяла ему смириться с поражением. Он — машина, созданная для единственной цели.

Тигры, благодаря своим наследственным чертам и среде, в которой живут, являются плотоядными. На диете из травы они вымерли бы, а если бы обладали хрупкими нервными системами — как у людей, — то просто сошли бы с ума.

Плотоядные правят, травоядные подчиняются. Мясо битвы, победной битвы, необходимо Риджли для существования. Лишенный естественной пищи, он принялся искать ее в другом времени.

— Во всем этом слишком много теории, — медленно сказал Камерон.

Дю Броз кивнул Вуду.

— Мы не знаем, насколько удалено будущее Риджли. Вероятно, вам пришло в голову, что он мог бы заглянуть в какую-нибудь книгу, по истории и проверить, выиграют ли фалангисты эту войну. Он никогда не выбрал бы сторону, обреченную на поражение.

— А может, он ее и не выбирал, — буркнул Камерон.

— Шеф, мы прорабатывали и другое объяснение. Помните? Документы нашего времени могли не сохраниться до времен Риджли. Возможно, он знал только, что примерно в это время шла война. С другой стороны, время, несмотря ни на что, может быть эластичным, и будущее можно изменить, перескакивая на иную линию вероятности. Впрочем, не знаю. Самое главное… — Он взглянул на Вуда. — Послушайте-ка… Народ Риджли открыл принцип путешествия во времени, и многие люди отправлялись в прошлое и будущее. Но ни один из них не вернулся — ни из будущего, ни из прошлого.

Математик удивился:

— Это почему?

— Этого мы еще не знаем. Не забывайте, что наш мутант-информатор, в сущности, безумец. Он страдает темпоральной дезориентацией, и этого, по-моему, достаточно, чтобы сойти с ума. Существа, находившиеся в Осечках, могли приспособиться к вневременному восприятию и оставаться при этом нормальными, но они даже приблизительно не были людьми, а значит, к ним нельзя применять наши критерии нормальности. Когда Билли вырос и обрел способность такого восприятия, он спятил.

— Может ли кто-нибудь… пользоваться этим уравнением? — спросил Камерон.

— Под чьим-нибудь квалифицированным руководством — да, — ответил Вуд. — И это будет совсем просто, когда завершатся работы над моими преобразователями. Камерон закрыл глаза.

— Снова клинч. Мы решили уравнение, но и фалангисты сделали то же. А если бы мы получили контруравнение, Риджли мог бы дать его фалангистам — и ситуация вновь повторилась бы. Нам лучше мобилизоваться, Бен, приготовиться к массированной атаке фалангистов. Свяжись с Календером. Риджли по-прежнему сканируют?

— Да.

Пальцы Камерона сжались в кулаки.

— Используй уравнение против него. Ударь в него тем же, чем фалангисты _мучают меня. Но пусть это будет нечто похуже, пусть это будет штурм, от которого его нервы завяжутся в узлы. Не давай ему ни секунды покоя.

— Вы хотите заставить его использовать контруравнение?

— Да, для, самообороны. Это будет нелегко — у него большие возможности. Однако, против уравнения есть только один щит, и если мы сумеем заставить Риджли закрыться им…

— Хорошо, шеф. Это возможно, Вуд?

— Возможно, — лаконично ответил математик, — и…

— Что «и»?

— Да поможет Бог Даниэлю Риджли.

13

— Готов?

— Готов.

Вертолет стоял километрах в двух, но он мог до негодобраться. Это был первый шаг, вторым будет перелет к фалангистам. Располагая уравнением, он без труда преодолеет пограничные силовые экраны. Над полями пшеницы висел серый туман рассвета. Редкие звезды бледнели в лучах напирающего Солнца, почва под ногами дрожала и кричала, словно живое тело.

Он заблокировал свой разум.

Нужно сосредоточиться на одной цели и стремиться к ней. До вертолета — десять минут быстрой ходьбы, но и это еще не конец. Рычаги управления могут начать извиваться и вырываться из рук, переменные истины, находящиеся сейчас под контролем врага, могут ополчиться на него.

Но ничего у них не выйдет.

В свое время он тренировался в отражении таких вот атак. Обычно их было легко нейтрализовать с помощью контруравнения, но сейчас он не мог использовать его: за ним следили сканеры и жадные глаза, готовые изучать и анализировать.

Добраться до фалангистов и передать контруравнение им. Вероятно, они не выразят ему благодарности, которой он заслуживает, но он сумеет обезопасить себя. И будет одним из победителей.

Капли густой маслянистой жидкости стекали по его лицу, ползли к губам и ноздрям. Он начал сильнее выдыхать воздух, не забывая поддерживать блокаду разума. Надо лишь постоянно быть готовым к неожиданному; эту тактику подсказали ему годы обучения и тренировок.

Ему приходилось приноравливаться к меняющейся структуре почвы, то шершавой, как потрескавшийся камень, то скользкой, как лед.

Пшеничные поля куда-то пропали; он стоял на вершине, на краю бездны.

Со спокойным, каменным лицом и горящими от возбуждения глазами он начал спускаться. Это была его война. Такой пламенный восторг он испытывал только перед лицом опасности.

Его мизг привык реагировать на адреналин. Он соблюдал осторожность, да страх был чужд ему в принципе.

Земля под ним волновалась, как океан, уходила из-под ног. Он шел уже больше десяти минут, но не было видно ни вертолета, ни скрывающей его группы деревьев. Он остановился, чтобы подумать, продолжая сжимать разум железной хваткой. Блокада держалась, и видения соскальзывали по ней, не причиняя ему вреда.

Пейзаж сместился… Вертолет теперь стоял слева. Он двинулся туда крепкий, неутомимый человек, бредущий по полям пшеницы…

И тут его глаза выдвинулись вперед на стебельках.

— Пока ничего. — Теперь попробую я.

Глаза вернулись на место. Перед ним расстилалась огромная шахматная доска. Он почувствовал непреодолимое желание свернуть к одному из полей, однако справился с ним. Главное — вертолет…

Подскакивая до неба и опускаясь обратно, приближались шахматные фигуры странных, небывалых форм. Однако, в биолабораториях своего времени он видел и более удивительные создания.

Он двинулся дальше.

— Три часа, Вуд! Но мы его не подпустили к вертолету.

— Он явно умеет справляться с кошмарами нормального разума. Его тренировали…

— А сумасшедшие? Сумел бы ты управлять их видениями и транслировать их на него?

— Это может сработать. Но тебе придется мне помочь. Гипноз и внушение… Ты займешься этим со стороны пациентов, а я — со стороны уравнения. Мы попробуем, Дю Броз. Нельзя ли подключить и Камерона?

— Он спит. Я вколол ему наркотик. Пришлось…

Со всех сторон бормотали безумные фигуры, скрывающиеся за несуществующими бастионами. Удручающе медленно мимо пролетали белые птицы, с трудом взмахивая крыльями. Расплывающиеся губы повторяли бессмысленные рифмованные фразы. Красные, желтые и крапчатые чертенята убеждали его, что он грешен.

Кошмары безумного разума, которым придали объективную реальность с помощью переменных истин. На сказочной шахматной доске свойства энергии и материи изменились таким образом, что эти небывалые фигуры обрели плоть и дух.

Фигуры сказочных шахмат кричали на него, смеялись над ним, рыдали, скрипели, чмокали, вздыхали…

Трусливые, переполненные ненавистью тени. Видения иррационального страха, ненависти и возбуждения. Мир безумия.

Он по-прежнему шел к вертолету, и глаза его горели неистовым восторгом.

Семь часов.

— С одним я разобрался, — сказал Вуд. Дю Броз повернул к нему бледное лицо и вытер пот со лба.

— С чем?

— Пожалуй, с путешествиями во времени. Ты обратил внимание, что Риджли мог бы легко ускользнуть, перенесясь на несколько дней? Однако ничего такого не сделал. Я сопоставил это с другими данными, с тем, что во времена Риджли никто не вернулся из темпорального путешествия. И еще Осечки. Согласно нашей теории, они прибыли сюда из будущего в поисках чего-то… наверное, мы никогда не узнаем, чего именно. В конце концов они сдались и умерли здесь.

Прикуривая, Дю Броз заметил, что у него дрожат руки.

— Какой же из этого вывод?

— Возможно лишь одностороннее путешествие во времени, — ответил Вуд. Скривившись, он равнодушно оглядел кабинет. — Это только что пришло мне в голову, но это подходит. Во времени можно перемещаться только в одном направлении — в прошлое или в будущее. Но вернуться нельзя.

— Почему?

Вуд пожал плечами.

— Почему враги Риджли не отправили за ним погоню? Ведь он военный преступник. И все же ему позволили бежать, хотя он весьма опасен. Что если он отправился бы в далекое будущее, организовал там себе какое-то супероружие и вернулся с ним в свое время? Не выпускают же на свободу преступника, если у него есть доступ к вибропистолету.

— Значит, он физически не может вернуться, — буркнул Дю Броз. — Ты хочешь сказать, что Риджли — изгнанник?

— Добровольный. Существа из Осечек тоже не могли вернуться в свое время. Можно переместиться — и контролировать это перемещение — только в одном направлении: либо в прошлое, либо в будущее. Но вернуться уже нельзя. Возвращаясь, ты встретил бы себя самого.

— Как так?

— Это дорога с односторонним движением, — объяснил Вуд. — Два объекта не могут существовать в одной и той же точке пространства-времени.

— Ты хочешь сказать, что два объекта не могут занимать одно и то же место в одно и то же время.

— Вот именно. Риджли не может вернуться домой, потому что наткнулся бы на себя самого. И тогда — взрыв или что-нибудь в этом роде.

Дю Броз посмотрел на него исподлобья.

— Да, это нелегко проглотить. Осечки…

— Я полагаю, что они передумали. Пришли к выводу, что нет смысла искать глубже во времени. И умерли.

— Минуточку. А почему Риджли не попытался уйти от нашей атаки в прошлое? Он ведь может, правда?

— Может, но хочет ли? Это ты у нас психолог.

— Да… это не для него. Он не может уйти от борьбы, пока не будет уверен, что проиграл. Но, допустим, что он сочтет себя побежденным и вновь ускользнет в прошлое, так и не воспользовавшись контруравнением?

— Не знаю. Даже если он вынужден будет сделать так, чтобы эта информация не попала в наши руки, он еще не проиграет свою личную войну. У него может быть в запасе что-то еще.

— Мы должны сломить его. До сих пор он отражал все наши атаки. Он подготовлен к защите от неожиданного, его не взяли даже проекции объективного безумия. Как же можно победить его?

Математик поморщился.

— Не знаю. Если мы будем давить непрерывно… Смутная мысль родилась в голове Дю Броза, и он сумел ее ухватить.

— Мутант… да! Билли Ван Несс! Вуд, мы сможем использовать его против Риджли?

— Почему бы и нет? Но что это даст? Мы проецируем уже кошмары разных психов.

— То обычные безумцы, — быстро возразил Дю Броз, нервно гася сигарету, — а Ван Несс обладает кое-чем особенным. У него вневременное восприятие. Нечеловеческая раса, совершенно чуждая нам, оставила ему наследство, которое ввергло его в безумие, как только он смог им воспользоваться. Вневременное восприятие проявилось у него, только когда он созрел. Потом — бегство в безумие. Не думаю, чтобы даже разум Риджли смог противостоять вневременному восприятию.

— Но зачем нам доводить его до безумия?

— Не забывай о его молниеносной реакции. Он поймет, к чему мы стремимся, и воспользуется контруравнением… вынужден будет воспользоваться. У него не останется времени разработать новую тактику. Если вневременное восприятие настольно опасно, как мне кажется, Риджли, едва почуяв его, запаникует и даст нам необходимую информацию. Только сможем ли мы передать на расстояние вневременное восприятие Ван Несса?

— Согласно ортодоксальной логике — нет, — ответил Вуд. — Но мы применим вариант, в котором такая трансляция возможна. Можно попытаться.

— Нужно приготовиться к возможной удаче. — Дю Броз повернулся к монитору. — Мгновенная мобилизация. По моему приказу использовать против фалангистов все возможности уравнения, которые мы до сих пор разработали. Дайте мне Календера… Господин Секретарь? Пожалуйста, будьте наготове. Приказ может прийти в любой момент. Массированная атака роботов на фалангистов.

— К этому мы готовы, — ответил Календер. — А что с обороной?

— Получив контруравнение, мы займемся ею отсюда. Вуд и его команда мгновенно обработают материал. Договорились?

Дю Броз отвернулся от монитора, он был напряжен и чувствовал холодок в желудке. Он боялся того, что должен был сделать.

Готовясь, они ни на мгновенье не прекращали давить на Риджли, однако тот, благодаря своей непреклонной силе воли был уже рядом с вертолетом. Пока Вуд в очередной раз проверял элементы уравнения, которые предстояло использовать, Дю Броз загипнотизировал мутанта и постарался подчинить себе его безумный, наполовину чуждый разум.

Сканер показывал Риджли, бредущего вперед с. глазами, горящими радостью битвы, необходимой ему как воздух.

Соединить разумы Риджли и Ван Несса — таков был план. Если же не удастся…

Наконец:

— Ты готов, Дю Броз?

— Готов.

Это было копье, способное пробить его панцирь, и он видел, как оно приближалось. В то же мгновение он понял, какое оружие использовали против него. Риджли проанализировал свои шансы, принял решение и сделал свой ход.

Он применил контруравнение.

Окружающий хаос улегся, под южным солнцем попрежнему расстилались пшеничные поля. В тридцати метрах дальше росла группа деревьев, закрывающая вертолет.

Отныне он был защищен, и уравнение не могло причинить ему вреда. Однако враги все-таки вынудили его открыть сущность контруравнения. Что ж, ладно, он мог еще улететь к фалангистам…

К счастью, он успел защититься, прежде чем связь с разумом мутанта достигла максимума. Но даже этот краткий натиск вывел его из равновесия, какое-то маленькое зерно засело глубоко в его мозгу и затаилось, чтобы прорасти в подходящий момент.

Зерно? Прорасти?

Что это было за создание, которое росло, раскидывая свои ветви, спиралями расходившиеся по его сознанию, словно одна искра подожгла груду пороха? Это была одна лишь клетка его мозга, одна мысль… но зараза распространялась от нее быстрее мысли, наделяя Риджли вневременным восприятием — даром чужой расы из невообразимо далекого будущего.

Запоздалая реакция. Бомба с часовым механизмом. Коллоид мозга должен приспособиться к вневременному восприятию…

Деревья выделывали безумные коленца. Нет, это ему только казалось. Там были сотни, тысячи деревьев, они накладывались друг на друга в пространстве, но сосуществовали во времени, и линии их жизней раскидывались, напоминая паутину с многочисленными ответвлениями, кончающимися на других деревьях…

Перед Риджли возникла стена.

За ней стояли вигвамы.

Будущее и прошлое… ограниченные в пространстве этим местом, но безграничные во времени. Все, что уже было или еще будет, Риджли видел как в чудовищном калейдоскопе, и это становилось все очевиднее — его восприятие обострялось. Это касалось не только зрения. Вневременное восприятие захлестывало все чувства, оно простиралось за пределы образа, звука и слуха.

Все, что он видел, было ограничено небольшой территорией, непосредственно окружающей Риджли, однако он был уверен, что может беспредельно расширить ее границы. Он не делал ничего, чтобы этого добиться, просто стоял неподвижно, втянув голову в плечи, а на лбу его пульсировали вздувшиеся жилы.

А потом он закрыл глаза.

Дезориентация усилилась. Место, в котором он находился, занимали десятки, сотни, тысячи материальных объектов, а он знал, что два предмета не могут одновременно занимать одну и ту же точку пространства.

В этом месте и в прошлом и в будущем случались катастрофы. Поверхность суши Земли невелика, и существовала вероятность, что в какой-то момент вечного времени в место, где стоял сейчас Риджли, ударит молния, что землетрясение покачнет почву под его ногами, что начнут падать деревья.

Жилы у него на лбу пульсировали все быстрее. Стиснув зубы, он наклонил голову, словно шел встречь метели, а чувство вневременного восприятия продолжало ка-‘ лечить его мозг, пробивая в нем гибельную брешь.

Ван Несс и другие мутанты научились видеть время

— и сошли с ума. Дезориентация была страшна, и они могли выжить, только скрывшись в безумии, в мире полных перемен, в мире жестокой бессвязности для разума, инстинктивно ожидающего хоть чего-то логичного. Трудно было даже сравнивать это с переменной истиной. Это были сказочные шахматы с доской, расстилающейся от начала до конца времен, и на этой невообразимо огромной доске двигались бесчисленные фигуры…

Игрок видит доску и фигуры и понимает то, что видит. Но если пешка или нетопырь в сказочных шахматах

— смотрит на доску с точки зрения игрока, какова будет их реакция?

Риджли съеживался все сильнее. Напор становился невыносимым.

Ноги подогнулись, и он опустился на землю.

Крепко зажмурившись, он подтянул колени к голове, сплел руки, стиснул кулаки и наклонил голову. И так застыл.

Он не умер, он продолжал дышать.

Но и только.

Месяц спустя Камерон сидел за столом и смотрел в лицо поражению. Нет, не государственному. После победы прошли уже три недели, но Камерон знал, насколько эфемерна эта победа.

Эти долгие годы, заполненные рутиной, оказались всего лишь подготовкой: атака, вторжение и победа над чралангистами совершились молниеносно. Контруравнение оказалось волшебным мечом, чей удар невозможно отразить. Или, скорее, щитом, которого не имел враг. Дезорганизация фалангистов под руководством Эли Вуда заняла считанные минуты.

И воцарился мир.

Повсюду, только не в этой комнате, не в этой голове, не в этом разуме, смотрящем в будущее. Контруравнение было просто в использовании, и Камерон поддерживал вокруг себя защитный кокон. У него была для этого причина. Он все еще не пришел в себя после долгого натиска, но никакие переменные истины не могли пробить броню контруравнения, даже если бы оставшиеся фалангисты вдруг надумали ударить из какого-то укрытия. От этого Камерон был защищен.

Он не был защищен от самого себя. Сейчас он сидел совершенно неподвижно, спиной к двери, и вспоминал разговор, состоявшийся несколько дней назад. Он не хотел вспоминать его, но фраза за фразой упрямо звучали в его ушах.

ДЮ БРОЗ: — Я принес пропагандистский материал, предназначенный для фалангистов. Нужно, чтобы вы его утвердили, шеф.

КАМЕРОН: — Я займусь этим чуть погодя. Как ты себя чувствуешь, Бен? Не сходить ли тебе в отпуск?

ДЮ БРОЗ: — Боже сохрани. Эта работа слишком увлекательна. Даже Риджли… хотя ему уже не выкарабкаться. И он это заслужил.

КАМЕРОН: — Заслужил? Ну что ж, это было необходимо. Но не справедливо, Бен.

ДЮ БРОЗ: — Не справедливо? По-моему, это превосходный пример торжества справедливости. Он начал эту авантюру, переместившись во времени, а его прикончило вневременное восприятие.

КАМЕРОН: — Ты полагаешь, это затеял Риджли? Это не он. Его психическая система была настроена задолго до его рождения, даже до зачатия. Он поступал единственно возможным для него образом. Нельзя возлагать ответственность на человека за то, что случилось до его появления на свет. Истинные виновники — те, кто сделал развитие Риджли в этом направлении необходимым и возможным. Ты знаешь, кто они, Бен?

Дю Броз недоуменно посмотрел на него.

— Кто?

Камерон постучал пальцем «по бумагам на столе.

— Что это за материал? Планы индоктринации, которых мы должны придерживаться. Мы должны обучать наших людей различным военным специальностям, потому что фалангисты могут развязать очередную войну. Необходима бдительность — основной элемент выживания. Но в конце концов… Бен, венцом всего этого будет Риджли. Точнее, цивилизация Риджли. Семена этой культуры находятся именно здесь, в этих бумагах, в нас самих и в том, что проникло в нас из нашего прошлого. Мы виновники этого, Бен.

— Это казуистика, — буркнул Дю Броз.

— Возможно. В любом случае этим нужно заниматься.

— Не думайте вы об этом, — посоветовал Дю Броз.

— Вы ответственны за то, что случилось в вашем прошлом, не больше, чем Риджли за то, что случилось в его. Забудьте об этом.

— Да, но видишь ли, я знаю. Люди, развивавшие до нас науку, в которой мы работаем, и учившие нас, не знали. Они не видели того, что видел я конечного результата. Но если уж знаешь, и нет иного выхода, как только идти вперед в деле, финал которого уже видел… такую ответственность трудно вынести, Бен.

Он грохнул кулаком по столу и позволил себе порадоваться тому, что сейчас, когда выведено контруравнение, он знает наверняка, что столешница останется твердой деревянной плитой. Она не пойдет волнами от его удара, и не раскроет слюнявых губ, чтобы проглотить его кулак.

— Отпуск нужен вам, а не мне, — сказал Дю Броз.

— Я прослежу, чтобы вы хорошенько отдохнули.

Камерон подошел к оконному проему, отодвинул стекло и вгляделся в красноватый мрак громыхающего снаружи Пространства. Спасения для него не было, любая другая страна была потенциальным противником. От Калифорнии до восточного побережья страна должна была по-прежнему оставаться совершенной военной машиной, в любой момент готовой к действию. Люди в такой машине важные винтики. Они должны быть сделаны из нужного сплава, иметь нужный размер, должны тщательно обрабатываться, пока не станут…

Пока не уподобятся Риджли.

И Камерон не смел остановить этот процесс. Не смел даже попытаться: он опасался, что у него получится. Что он мог им сказать?

«Разоружайтесь. Ищите мира. Перекуйте мечи на орала».

А если его послушают? Враг мог бы ударить снова… и победить, не встретив сопротивления.

Перед ним расстилалось гудящее Пространство, но он видел лишь карусель мыслей, кружащихся в бездне его разума.

— Забудь об этом, — вслух сказал он себе. Но ведь должен быть какой-то выход.

— Забудь об этом.

Нет неразрешимых проблем. Должен быть выход.

— Я уже неделю пытаюсь найти его. Выхода нет. Забудь об этом.

Должен быть какой-то выход. Ты отвечаешь за это, ведь именно ты создал Риджли.

— Не я лично.

Но ты располагал знаниями, которых не имели другие. Ты отвечаешь за это.

— Это не важно.

Сказать им или не говорить? Должен быть какой-то выход.

— Это продолжается уже неделю. Война закончилась…

И эта война. Ответственность ложится на тебя.

— Я забуду об этом. Пойду домой, возьму отпуск и заберу Нелу. Мы поедем в лес, отдохнем. Должен существовать какой-то выход.

— Значит, и в будущем будут войны. Я… я не идеалист. Что я могу сделать? Цивилизация Риджли… скажем, несимпатична мне. Она может погибнуть или кончить как раса полуроботов. А может в конце концов достичь мира.

Но на тебе лежит ответственность. Ты не можешь уклониться от нее. Это ты создал Риджли. Что ты можешь сделать?

— Я… должен быть какой-то выход. Должен быть какой-то выход.

— Должен быть какой-то выход.

Должен быть какой-то выход!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Дю Броз сел в пневмовагон, застегнул ремни и откинулся в кресле, ожидая отправления. Когда вагон двинулся, он поерзал в кресле, готовясь к пятнадцатиминутному бездействию. Но мозг его работал.

Последние месяцы изменили Бена Дю Броза. Теперь он выглядел старше своих тридцати лет, возможно, потому, что его голубые глаза обрели серьезное выражение, а губы — решительность. Смерть Сета Пелла сделала его потенциальным наследником Директора Департамента Психометрии, а наследник трона, как правило, осознает свою ответственность. До сих пор Дю Броз мог рассчитывать, что, в случае чего, Камерон и Пелл примут удар на себя. Он был Третьим Номером — не совсем третьей ногой, но уж наверняка запасным колесом. Однако сейчас

Пелл был мертв, а Камерон, как оказалось, вовсе не из железа. Однажды вся эта огромная работа ляжет на Дю Броза, и он будет готов принять ее. Гораздо лучше готов, чем месяц назад.

Он переменился, его горизонты расширились. В значительной степени это было вызвано разговорами с Эли Вудом, а также самим понятием меняющейся логики. Он стал старше, опытнее, пожалуй, даже умнее. Например, он понимал, почему не отменили чрезвычайного положения, введенного на время войны. Фалангисты были разбиты, но расположение Нижнего Чикаго и других военных городов по-прежнему было строго засекречено.

Бдительность, конечно, была нужна, однако Дю Броз не думал, что начнется очередная война. Он думал о звездах, думал о мутанте Ван Нессе и о Риджли.

Во времена Даниэля Риджли не совершали никаких межпланетных полетов. Существовал только глобальный конфликт, уходящий в неведомое прошлое и представлявший собой полосу побед, поражений и клинчей, войн на истощение противника, радостных триумфов и угнетающих разочарований… и так вплоть до войны Америки с фалангистами и даже глубже. Это была одна дорога. Она вела к Риджли и к его ужасающей, не имеющей будущего культуре.

«Одна из многих дорог. Ничего удивительного, — думал Дю Броз, — что Риджли, вернувшись во времени, выбрал не ту сторону. Может, он считал, что фалангисты в конце концов победят? А может… просто не знал?»

Допустим, что не знал. А если знал, то ждал, что его технические подарки смогут перетянуть чашу весов в пользу выбранной им стороны.

Однако существовала еще одна возможность. Путешествие Риджли сквозь время и его действия повлияли на само течение времени. Переключили будущее на иной путь.

Дю Броз вновь вспомнил мутанта и то, что Ван Несс рассказывал о том странном мире, который теперь никогда не возникнет. Это был мир, основанный на войне, на столетиях непрерывной битвы, во время которых победа склонялась то к одной, то к другой стороне. Войны стимулируют технический прогресс, но только в определенных, специализированных направлениях. Ракетное топливо, солнечные зеркала на околоземных орбитах, антигравитация — все это совершенствуется и используется, но только против врага, а не для исследования звезд.

«Началось все это, — думал Дю Броз, снова откидываясь на спинку кресла, — еще в раю. Ну, а потом Каин убил Авеля. В любом раю ведутся войны, однако на морозном полюсе, в песках Сахары, в негостеприимных землях, где люди ведут яростное сражение за выживание с враждебными стихиями, существуют братство и единство против Врага, более древнего, чем человечество — против Вселенной, в которой живет человек.

А сейчас? На Земле ненадолго воцарился мир. Оружие, топливо, технические диковины, которые мир непрерывно совершенствовал во имя уничтожения, бездействовали… а такие вещи не могут долго оставаться не у дел. Ведь на небе светят звезды, ревниво охраняют свои тайны планеты, которые уже нельзя назвать недостижимыми. Во время войны не было даже попыток отправить межпланетную экспедицию. Тотальная мобилизация всей страны не позволяла проводить эксперименты такого типа.

Но сейчас все инструменты лежали наготове. Народы, работавшие до сих пор с полной отдачей, не могли вдруг предаться бездействию, не могли ржаветь в летаргическом сне — он был бы невыносим для их психики. Врага всегда можно найти.

Но это будут не фалангисты. Враг стоял у врат неба, бросая человеку вызов с тех самых пор, как тот поднял глаза от земли. Возникнут новые корабли, — мечтал Дю Броз, чувствуя в крови радостное возбуждение, — новые корабли, подобные этому пневмовагону, но не пробивающиеся, как кроты, сквозь почву. Это будут корабли, которые помчатся к планетам.

Там наш Враг. Враждебный Космос заставит человечество объединиться. Там лежит будущее, которое сотрет безнадежную, трагическую культуру Риджли… ибо будущее переходит сейчас на новый путь, ведущий не к смертельному глобальному конфликту, а к завоеванию всей Солнечной системы, всей Галактики!

Может пройти тысяча лет, десять тысяч, но Риджли никогда не родится. Бесплодная почва, на которой выросла его культура, будет удобрена, обогащена и принесет больше славы, чем когда-либо представлялось Риджли.

Человек владел этим мостом уже много лет, но только теперь он сможет его использовать. Теперь он сможет достичь звезд.

Там затаился Враг. Враждебные, далекие влекущие, таинственные звезды. Они тоже будут завоеваны, и победа эта не будет бесплодной.

Изменится старый порядок, — мечтал Дю Броз, — уступив место новому».

Пневмовагон остановился, Дю Броз вышел и оказался в Нижнем Чикаго.

«Нужно сказать об этом шефу, — подумал он, направляясь к Дороге. Впрочем, он наверняка уже сам понял это».

Однако шеф ничего не понял. Просто не мог. Роберт Камерон сражался слишком долго, и эта борьба была оплачена его нервами. Когда спадает страшное напряжение, результат порой бывает трагическим.

Шеф теперь стал восприимчив. Восприимчив к фантомам.

… ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Хватит…

Однако ему этого было мало. Даже в этом монотонном рассеивании было что-то вроде бегства от невыносимой ответственности, которая сама по себе была чем-то вроде приговора. Виновный должен быть наказан. Именно он должен был понести наказание. Он, Камерон, военный преступник, по сравнению с которым Риджли был так же невиновен, как танк или самолет. Это он должен идти дальше, независимо от того, существует выход или нет. Он должен выполнять долг перед живыми, а не перед зыбким будущим.

Но так ли? Он не просил взваливать на него эту ответственность. Но ведь незнание закона не оправдывает преступника. Справедливость… Справедливость…

«… Если глаза твои искушают тебя…»

Да, существовал единственный выход. Не очень хороший, Но все-таки выход. Нужно было просто обернуться и принять его.

Он повернулся. Его рука автоматически протянулась, чтобы закрыть окно, и оно не ускользнуло от нее. Металл остался твердым и холодным, как и подобает металлу. Контруравнение продолжало прикрывать его несокрушимой броней, защищающей от любого врага. Он знал об этом. Здесь его не смогут настичь никакие переменные истины, даже если остались какие-то враги, способные швырять их в него.

Он был заперт вместе с одним лишь врагом, от которого не убежишь.

Камерон знал, что находится за его спиной. Он почувствовал это еще раньше, когда, ничего не подозревая, потянулся к двери. Едва он коснулся ручки, под рукой его что-то мягко дрогнуло, но тогда он не посмотрел вниз. Тогда он резко отдернул руку и вернулся за стол. Но сейчас он взглянет. Сейчас он будет смотреть и узнает, и примет это решение, которое будет означать для него свободу, избавление от бремени, которого он не просил и которого не мог больше выдерживать. Теперь он был готов посмотреть на дверь.

Дверная ручка открыла голубой глаз и взглянула на него.

Генри Каттнер «Привет от автора»

— Если ты не враг себе, — сказал кот, — то уберешься отсюда. И быстро.

Сэм Трейси задумчиво похлопал по бутылке, лежавшей в кармане плаща. Жест этот был всего лишь мимолетным признанием своей слабости, поскольку репортер «Джорнела» не был пьян. У него имелось несколько пороков; в том числе любил он довольно доходный шантаж, но пьянством не грешил. Нет, существовало более простое объяснение этого факта — чревовещание.

Взгляд Трейси скользнул поверх кота, туда, где возвышалась мрачная усадьба Болдуина Гвинна — большой старый дом, расположенный в дальней части Лаурел-Кэньон. На подъездной дороге не было никаких машин. Это хорошо. Трейси предпочитал разговор без свидетелей. Гвинн заплатит, куда он денется. Улики против него были сокрушительны. А поскольку Трейси был единственным человеком, обладавшим ими, сама собой напрашивалась попытка заработать. В подобном поведении не было ничего нового, ни для Голливуда, ни для Сэма Трейси. Он был худым и смуглым сорокалетним мужчиной с циничным выражением на орлином лице, и искренне верил, что способен добиться чего угодно. Правда, до сегодняшнего вечера ему не приходилось сталкиваться с чародеями, но это не имело особого значения: Гвинн совершил ошибку, и это должно означать деньги на счету Трейси. А он всегда нуждаются в деньгах. Серия привлекательных блондинок, к которым у него была врожденная слабость, шоссе Санта Анита и казино на Сансет-стрит очень быстро опустошали его счет. Впрочем, у Трейси были влиятельные друзья, и он всегда соглашался замять скандал… при условии оплаты наличными. При этом он никогда не тревожил вдов и сирот — у них редко водились деньги.

Сейчас в одном его кармане лежала бутылка виски, в другом многозначительные фотографии, а в третьем — необычайно полезный автоматический пистолет, помогавший выходить из трудных положений. Была глубокая ночь. Дом Гвинна стоял на окраине Голливуд-Хиллз в одиночестве, хотя пара огоньков и сверкала на далеких склонах. Звезды и луна ярко светили над головой журналиста, а его темное «купе», стоявшее под деревом, не бросалось в глаза. Толстый черный кот с белыми митенками лап присел на бордюре и уставился на Сэма Трейси.

— Чревовещание, мистер Гвинн, — мягко сказал репортер, — годится для простачков. Не стоит проверять на мне ваши способности.

— Чревовещание, как же, — кот угрюмо таращился на него. — Приживала не узнаешь? Болди знает, что ты придешь, и очень волнуется. Мне бы не хотелось потерять его. Если ты, гнида, что-нибудь ему сделаешь, я лично тобой займусь.

Трейси попытался его пнуть, но кот ловко увернулся, яростно выругался и скрылся за кустом, из-за которого еще какое-то время доносились тихие, но изощренные ругательства. Репортер поднялся на крыльцо и позвонил.

— Дверь открыта, — сообщил ему кот. — Тебя ждут.

Трейси пожал плечами, но послушал совета. Комната, в которой он оказался, была большой, со вкусом обставленной и нисколько не походила на нору практикующего волшебника. На стенах висели изящные офорты, на полу лежал бухарский ковер. За большим столом у окна сидел полный мужчина, один глаз у него косил. С несчастным видом он вглядывался в лежавшую перед ним открытую книгу.

— Привет, Гвинн, — сказал журналист.

Гвинн вздохнул и поднял голову.

— Привет, Трейси. Садись. Хочешь сигару?

— Нет, спасибо. Ты меня знаешь?

Гвинн указал на хрустальный шар, что покоился на треножнике в углу.

— Я видел тебя в нем. Ты, конечно, не поверишь, но я и вправду волшебник.

— Разумеется, — усмехнулся Трейси. — Я верю. И многие другие тоже. Ина Фэйрсон, например.

Гвинн даже не дрогнул.

— В моей профессии такие вещи неизбежны.

— Это очень неприятно для Ины Фэйрсон. И в газетах будет выглядеть неважно. Я бы даже сказал — фатально.

— Знаю. Для меня это означало бы газовую камеру, в лучшем случае многолетнее заключение. К сожалению, я ничего не могу с этим поделать.

Трейси вынул из кармана фотографии и положил на столе. Он не сказал не слова. Гвинн, качая головой, просмотрел документы.

— Я вижу, у тебя есть все доказательства. Но вся проблема в том, что я не могу платить шантажистам. Это мне запрещено.

— Шантаж — нехорошее слово, — заметил Трейси. — Назовем это дивидендами. Пять тысяч зеленых — и улики идут в канализацию. Завтра будет дороже.

— Ты не понял, — объяснил Гвинн. — Несколько лет назад я подписал договор с дьяволом, и в контракте были определенные условия. Одно из них запрет платить шантажистам.

— Как хочешь, — Трейси пожал плечами. — Можешь оставить себе эти фотки. Негативы, разумеется, у меня. В завтрашнем «Джорнеле» ты найдешь статью на эту тему.

— Нет… нет. Этого бы я не хотел. — Гвинн печально взглянул на лежавшую перед ним книгу и с треском захлопнул ее.

Выражение лица Трейси не изменилось, но в глазах его вспыхнул интерес. Небольшой томик походил на дневник или на книгу для расчетов. Неплохо было бы взглянуть в нее. Там могли оказаться фамилии, факты и цифры, из которых он мог бы извлечь выгоду.

У книжечки был гладкий переплет из коричневой материи, на которой выделялся белый овал. Золотые буквы образовывали надпись: «Болдуин Гвинн». Трейси видел ее вверх ногами.

— Я не собираюсь торчать здесь всю ночь, — заявил он. — Мне нужен ответ, все равно какой. В зависимости от него я и буду действовать.

Гвинн коснулся пальцем нижней губы.

— Это, конечно, ничего не даст, — буркнул он. — Однако…

Он бросил в камин горсть пустоты, и пламя окрасилось в голубой цвет. Волшебник вынул из воздуха восковую фигурку и внимательно пригляделся к ней. Она имела шесть дюймов росту и была точной копией Трейси.

Гвинн бросил ее в огонь.

— Я слышал об этом, — заявил репортер. — Но не верю.

— Значит, не подействует, — буркнул Гвинн, но все-таки подождал немного. На мгновение Трейси почувствовал неприятный жар, но не подал виду. Он с иронией улыбнулся, и ощущение прошло.

А потом безо всякого предупреждения в комнате появился кто-то третий. Его звали Эйди Монк. Два года назад он был казнен, а процесс начался с подачи Трейси. Монк не хотел платить. Трейси всегда боялся этого человека: уж больно ловко он обращался с ножом. Несколько месяцев, пока Монка не схватили, Трейси шарахался от собственной тени.

Монк тоже был лишь тенью, и Трейси знал об этом. Гипноз — старый фокус. И все-таки, ненависть, горевшая в глазах пришельца, беспокоила его.

Монк поднял пистолет и выстрелил. Пули, разумеется, были не настоящими. Трейси скорчился, ожидая удара, и с удивлением отметил, что дрожит. Гипноз, а все-таки…

Монк отбросил пистолет и вынул длинный нож. Трейси всегда боялся этого ножа. Он пытался смотреть сквозь фантом, однако тот был довольно плотен, хотя, конечно же, нематериален. Одно дело пули. Нематериальные пули. А нож, каким-то образом — совсем другое. Голубоватая искра горела на лезвии.

Трейси не хотел, чтобы нож, пусть даже нематериальный, перерезал ему горло. Он был испуган, сердце учащенно колотилось. Он торопливо потянулся за оружием.

— Убери его, Гвинн, — хрипло приказал он. — Быстрее!

В комнате было темно, и он не видел волшебника. Монк подходил все ближе, смеясь и поигрывая ножом. Трейси закусил губу, отступил на шаг и выстрелил. И тут же пожалел об этом.

Впрочем, он пожалел еще больше, когда Монк исчез, и появился скорчившийся на стуле Гвинн с простреленной головой. Широко открытые глаза чародея уже ничего не видели. Несколько минут Трейси стоял неподвижно, тяжело дыша. Потом сунул пистолет в карман, подошел к столу и взял коричневую книжечку. Он не коснулся тела, а выходя, вытер платком дверные ручки. Когда его окружила темнота ночи, Трейси нашел в кармане бутылку и сделал большой глоток. Полегчало.

— Что мне оставалось?.. — сказал он вслух и умолк, оглядевшись по сторонам. Ничто не шевелилось.

Кроме кота. Он появился из мрака и посмотрел иа Трейси сверкающими зелеными глазами.

— Остается еще месть, — сообщил он, хлеща себя по бокам хвостом. — А я не простой приживал. Болди был хорошим человеком. Беги, Сэм Трейси. У тебя не будет неприятностей с полицией. Зато я их тебе обещаю. Я и мои друзья. Будет нелегко, потому что у тебя есть книга, но я справлюсь.

И он зевнул, показав журналисту розовый язычок.

Трейси подумал о постгипнотических явлениях и опустил пистолет. Кот исчез, с магической грацией всех котов. Человек покачал головой и спустился с крыльца. Он сел в машину и запустил двигатель.

Нелегко было развернуться на узкой извилистой дороге, но Трейси справился без особого труда. Проезжая на второй скорости вдоль края каньона, он вглядывался в черную линию посреди мостовой и думал. Убийство. К тому же, первой степени. К счастью, он не оставил следов.

Трейси закусил губу. Он становился нервным и стрелял по теням. К сожалению, за этой тенью оказался Гвинн. Однако…

Однако с этим уже ничего не поделаешь, а перебирать все это в памяти было наихудшим из возможных занятий. Лучше всего просто забыть об этом. Черт побери, когда-то в Чикаго убийство не представляло из себя ничего особенного. Так почему сейчас должно быть по-другому?

И все-таки ему было не по себе. Трейси всегда старался сохранить руки чистыми. Благодаря природной флегматичности, он давно оправдал для себя свое ремесло шантажиста. В этом мире награду выигрывал самый быстрый. Медлительная лошадь проигрывала, разве что получала допинг. И если кто-то бывал достаточно хитер, чтобы использовать искусственный стимулятор, это вовсе не значило, что он мерзавец. Разве что по искусственным нормам, на которые Трейси привык не обращать внимания.

Если ты достаточно хитер, чтобы наложить лапу на левые деньги, это хорошо. И лучше, гораздо лучше, чем жить на одну зарплату журналиста.

И все-таки Трейси был потрясен.

— Самооборона, — буркнул он себе под нос и закурил, что строго запрещалось на этих пожароопасных землях. Впрочем, он тут же затушил сигарету, чтобы не нарываться на неприятности.

В свете фар внезапно появился великан, узловатый, страшный, и Трейси в панике крутанул руль. Это был просто дуб, но впечатление было жуткое.

На мгновение перед глазами мелькнуло огромное лицо ведьмы, шевелящиеся отвислые губы, горящие зеленые глаза.

Видение исчезло, но он по-прежнему чувствовал на губах горький привкус страха. Трейси свернул на боковую дорогу и остановился, вглядываясь в темноту. Плохо дело. Он никак не мог позволить себе сейчас ударяться в истерику.

Глотнув виски, он встряхнулся и вытер губы тыльной стороной ладони. Усевшись поудобнее, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Через минуту все будет в порядке. Дорога по каньону была извилиста и крута, и Трейси решил не рисковать, пока не перестанут дрожать руки.

Ему вдруг вспомнился дневник Гвинна, лежавший рядом на сиденье коричневый томик, чуть меньше in octavo. Трейси взял его в руки и зажег плафон.

Странно, но теперь на обложке золотыми буквами было написано: «Сэмюэль Трейси».

Трейси долго смотрел на надпись, потом осторожно коснулся пальцем белого овала — он был гладкий и стеклянистый, возможно, пергаментный. Потом открыл книгу. Номер страницы -17- был отпечатан в правом верхнем углу большими цифрами, а под ним находилась всего одна фраза, написанная неровно, видимо, от руки. Она гласила:

«Оборотни не взбираются на дубы».

Трейси перечитал ее еще и еще — фраза не изменилась. Нахмурившись, он перевернул несколько страниц.

«Он блефует».

И это все. Два слова. Мягко говоря, таинственно. Это явно не было дневником Гвинна. Книга, скорее, напоминала «Finnegan’s Wake»[1].

Трейси листал дальше. Страница 25 предлагала:

«Попробуй через ветровое стекло».

А страница 26:

«Говори правду и никого не бойся».

Через несколько страниц Трейси нашел прямо противоположную фразу: «Все отрицай».

Были и другие непонятные указания: «Не тревожься о плохих сборах», «Целься ему в глаз», «Ничего не говори, пока не вернешься на Землю» и «Попытайся еще раз». Для сборника афоризмов книга была куда как загадочна. Трейси испытывал смутное ощущение, что оказался на краю тайны… и очень важной. Вот только не мог понять ее смысла.

К черту все это. Гвинн просто спятил, а книга ничего не значила. Или…

Холодало. Трейси скривился, бросил томик на сиденье и завел двигатель. Единственным невыясненным вопросом оставалась его фамилия на обложке. Раньше там была фамилия Гвинна… или все-таки нет? Теперь Трейси уже не был уверен, так ли это. И это успокаивало.

Он вновь выбрался на дорогу и двинулся вдоль каньона, спеша выбраться на основное шоссе. Как обычно, движение было весьма оживленным, поскольку трасса напрямую соединяла Голливуд и Долину.

Катастрофа не явилась совершенно неожиданной. Слева от шоссе тянулся ров, справа росло дерево. Внезапно фары высветили во мраке нечто абсолютно иное. Второй раз за ночь Трейси увидел серое, сморщенное, перекошенное лицо ведьмы, приоткрывшийся в улыбке беззубый рот, лохматую голову, словно кивающую ему. Он был уверен, что видел чудовищную фигуру женщины, каким-то образом вплетенную в ствол и ветви. Дерево обрело человеческий облик, изогнулось, раздвинуло широкие плечи, а потом наклонилось к дороге…

… и рухнуло. Трейси затаил дыхание и вдавил акселератор, одновременно выкручивая руль влево. Холодный двигатель укоризненно закашлял, не давая дополнительной мощности. Это и решило дело. Дерево повалилось, толстый сук оказался под колесами. С неприятным звуком лопнули покрышки, слабость парализовала репортера, а его «купе» перевалил через край рва, перевернулся через крышу, соскользнул вниз и замер на боку.

У Трейси гудело в голове, словно он оказался внутри колокола, тело пронзали острые вспышки боли. Он оказался зажат рулевым колесом, которое к счастью, не расплющило ему грудную клетку. На ощупь потянулся он к стартеру, чтобы выключить зажигание, но искра сказала ему, что уже слишком поздно.

Машина горела.

Трейси с трудом попытался выпрямиться. Закаленные стекла не разбились, поэтому он потянулся к дверям. Они были заблокированы. Репортер видел звезды и частично закрывающий их столб дыма. Красные язычки становились все настойчивее. Когда огонь доберется до бензобака…

Издалека доносились крики: это шла помощь, но она наверняка опоздает. С тихим стоном он вновь навалился на дверь. Бесполезно — он не мог даже шевельнуть ее. Если бы удалось выбить стекло…

Трейси взглядом поискал что-нибудь тяжелое, но не заметил ничего. Бардачок заклинило, а в своем неудобном положении он не мог даже снять башмак. Резкий запах бензина становился все сильнее.

Что-то острое впилось ему в бок, и Трейси потянулся рукой, надеясь, что сумеет оторвать какой-нибудь кусок металла. Это оказалась книга. Белый овал на обложке сиял, в нем чернели две арабские цифры: 25.

Инстинкт самосохранения обострил его чувства. Память подсказала фразу, прочитанную на двадцать пятой странице. Тайна книги внезапно раскрылась.

«Попробуй через ветровое стекло».

Трейси толкнул ладонью стеклянную плиту, стекло вывалилось, и он почувствовал дуновение холодного воздуха на потном лице. Треск пламени стал громче.

Крепко сжимая книгу, он выбрался через отверстие, сдирая кожу с голеней. Потом, тяжело дыша, побежал по дну рва, пока отблеск огня не исчез из виду. С грохотом взорвался бензобак, и только тогда Трейси почувствовал, что силы покидают его. Он сел и уставился на книгу — она была сейчас лишь тенью, едва видимой в слабом свете луны.

— О Боже! — сказал он.

Потом он сунул книгу в карман разорванного плаща и вышел на дорогу. У обочины стояли машины, бегали люди с фонарями. Трейси направился к ним.

Он испытывал раздражение при мысли о близящейся сцене. Единственное, чего он сейчас хотел, это полистать книгу где-нибудь в укромном месте. Скептицизм его исчерпал себя. Правда, он повидал достаточно всякого, чтобы избавиться и от легковерия. Вся эта история могла быть случайностью, хотя вряд ли…

Началась обычная в таких случаях суматоха: расспросы, громкие бестолковые разговоры и заверения самого Трейси, что он не ранен. Наконец, сопровождаемый полицейским, он дошел до ближайшего дома и позвонил в свою страховую компанию. Тем временем вызвали такси.

Трейси попросил водителя остановиться у небольшого бара, и выпил несколько рюмок виски, прежде чем коснулся лежавшей в кармане книги. Лучше не доставать ее здесь. Впрочем, свет был не очень хорошим — видимо, здесь считали, что человек, когда напьется, выглядит не лучшим образом.

Подкрепившись и чувствуя, как внутри нарастает возбуждение, Трейси добрался наконец до своей квартиры в Уилдшире. Закрыв за собой дверь, он включил свет и чуть постоял, поглядывая по сторонам. Потом подошел к дивану, зажег лампу и вынул книгу из кармана.

Белый овал был пуст, на матовой коричневой обложке сверкала вытесненная золотыми буквами его фамилия. Трейси открыл книгу на странице 25. Там по-прежнему значилось: «Попробуй через ветровое стекло».

Он закрыл книгу и открыл ее на форзаце; тот был чист. Зато следующая страница оказалась весьма интересной. Ему вновь бросилась в глаза собственная фамилия, написанная уже знакомым почерком.

«Дорогой мистер Трейси.

Возможно, вы уже обнаружили необычайные свойства grimoire[2]. Его возможности ограничены, и каждый владелец имеет право воспользоваться указаниями, содержащимися на десяти страницах. Используйте их экономно. Привет от автора».

Таинственно, но красноречиво. Трейси попытался найти в словаре, что это такое за grimoire, но такого слова не оказалось. Впрочем, он смутно припоминал, что оно означало магическую книгу, сборник заклинаний. Призадумавшись, еще раз пролистнул страницы. Заклинания? Нет, скорее уж, советы. И совет относительно ветрового стекла подоспел вовремя.

Трейси криво усмехнулся. По крайней мере, в одном катастрофа ему помогла — он почти забыл об убийстве. А может, не следовало этого делать? Если полиция начнет что-то подозревать… Хотя с чего бы? Его присутствие в Лаурел-Кэньон легко объяснить, в конце концов, это оживленная трасса. А тело Гвинна в доме на отшибе найдут еще нескоро.

Он встал, снял порванный плащ и брезгливо бросил его в угол. Трейси любил хорошо одеваться и испытывал от этого почти чувственное удовольствие. Войдя в ванну, чтобы принять душ, он почти сразу выскочил из нее в облаке пара, чтобы забрать с дивана книгу.

Она ждала на табурете, пока он мылся, надевал пижаму и халат. Он держал ее в руке, когда вернулся в комнату, и не спускал с нее глаз, пока готовил себе выпивку. Напиток был крепким и, медленно потягивая его, Трейси чувствовал, как приятное тепло обволакивает его тело и разум. Только теперь он понял, насколько разволновался.

Усевшись поудобнее, он задумался. Колдовство? А существует ли оно вообще? Он переворачивал страницы, но их содержание нисколько не менялось. Просто невероятно, как та фраза о стекле спасла ему жизнь. А другие страницы? На большинстве из них значились фразы, совершенно лишенные смысла. «Оборотни не взбираются на дубы». Ну и что?

Трейси долил себе виски. Он слегка превысил свою обычную норму, но причина была уважительная. Впрочем, он не испытывал никаких признаков перебора, если не считать капелек пота на высоком загорелом лбу.

— Из этого должно выйти нечто интересное, — произнес тихий голос.

Это был кот. Красивый, толстый, с лоснящимся мехом, он сидел на стуле напротив репортера и гипнотизировал его таинственным взглядом. «Подвижная кошачья мордочка и язык, — подумал Трейси, — неплохо приспособлены для человеческой речи».

Кот шевельнулся.

— По-прежнему считаешь это чревовещанием? — спросил он. — Или галлюцинацией?

Трейси встал, пересек комнату и осторожно вытянул руку.

— Я бы хотел убедиться, что ты настоящий, — сказал он. — Можно?

— Только осторожно. И без фокусов. Когти у меня острые, а чары еще острее.

Удовлетворенный прикосновением к теплому меху, Трейси отступил и задумчиво посмотрел на животное.

— Ну, ладно, — сказал он. — По крайней мере, мы пришли к тому, что я разговариваю с тобой и верю в твое существование.

Кот кивнул.

— Превосходно. Я пришел поздравить тебя с тем, как ловко ты увернулся от дриады. Хочу также заверить, что отступать не собираюсь.

Трейси сел.

— От дриады? Я всегда думал, что дриады красивы. Как нимфы, например.

— Сказки, — коротко ответил кот. — Древнегреческий эквивалент репортерской утки. Сатиры, мой дорогой, занимались любовью только с молодыми легкомысленными дриадами. А те, что постарше… Не знаю, смог бы ты представить, как выглядит дриада калифорнийской секвойи.

— Пожалуй, смог бы.

— Ошибаешься. Чем старше антропоморфное существо, тем менее заметны различия. Ты обращал внимание на бесполость стариков? Разумеется, они умирают, прежде чем это зайдет слишком далеко. Стирается граница между человеком и богом, потом между человеком и животным, а затем между животным и растением. В конце концов остается только однородная чувствующая масса. Дальше нее лучше не заходить. Так вот, дриады секвойи зашли дальше.

Настороженные и непроницаемые кошачьи глаза внимательно следили за ним. Трейси чувствовал, что разговор этот имеет какую-то цель.

— Кстати, меня зовут Мег, — сообщил кот.

— Значит, ты кошка?

— Да, в этом воплощении. В естественной обстановке приживалы бесполы, но когда попадают на Землю, вынуждены подчиняться земным законам… по крайней мере, до некоторой степени. Ты, конечно, заметил, что никто, кроме тебя, не видел дриады.

— Рядом никого не было.

— Вот именно, — довольно заметила Мег.

Трейси задумался, отчетливо понимая, что ведет сейчас борьбу с этим созданием.

— Ну, хорошо, — он кивнул. — Перейдем к делу. Ты была этим… ну… приживалом Гвинна. Что из этого следует?

— Я служила ему. Приживал, Трейси, служит для мага катализатором.

— Ты не могла бы повторить?

— Катализ — это ускорение химической реакции при помощи вещества, не принимающего в ней непосредственного участия. Вместо слова «химической» поставь слово «магической». Возьми конфету, воду, добавь серной кислоты, и получишь глюкозу и фруктозу. Возьми пентаграмму, кровь вола, добавь меня и получишь демона по имени Фарнегар. Это демон-лозовик, — добавила Мег, — он помогает отыскать спрятанные сокровища, однако и у него есть свои ограничения.

Трейси продолжал размышлять. Все это звучало вполне логично. Веками в легендах упоминались приживалы колдунов, хотя использование этих существ всегда было вопросом спорным. Пресловутые слуги дьявола? Вздор! Катализатор — куда как проще, особенно для бедного, одурманенного алкоголем мозга Трейси.

— Может, мы договоримся? — сказал он, глядя на Мег. — Ты же сейчас без работы, верно? А мне бы не помешало немного колдовских знаний.

— Бред, — презрительно ответила кошка. — Думаешь, магией можно овладеть на курсах репортеров? Эта профессия требует высокой квалификации, умения использовать точные инструменты, развитой интуиции… Черт побери, Трейси, это больше, чем университетское образование. Нужно быть прирожденным лингвистом, чтобы справиться с заклинаниями. И обладать молниеносной реакцией, идеальным чувством времени. Гвинн учился двадцать три года, прежде чем получил козлиную шкуру. Ну и к тому же есть еще кое-какие формальности, касающиеся платы.

Трейси кашлянул.

— Но ведь ты знаешь колдовство. Почему бы тебе…

— Потому, — мягко прервала его Мег, — что ты убил Гвинна. Мне этого не пережить. А я надеялась провести на Земле еще лет десять-двадцать. Здесь я свободна от некоторых малоприятных обязанностей, которые ждут меня в другом месте.

— В аду?

— Выражаясь по-вашему, да. Но наши с тобой представления об Аде совершенно различны. Впрочем, это вполне естественно, поскольку в нормальном состоянии мои чувства отличаются от твоих.

Мег спрыгнула со стула и принялась расхаживать по комнате. Трейси нащупал в кармане книгу и крепко стиснул ее.

— Это будет интересно, — заявила кошка. — Книга поможет тебе, но и у меня есть кое-какие чары.

— Ты твердо решила меня… убить, — Трейси потянулся за плащом. Почему?

— Я уже говорила. Из мести.

— Так мы не договоримся?

— Нет, — ответила Мег. — Меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить. Я похожу вокруг, а потом вызову саламандру или кого-нибудь в этом роде, чтобы от тебя избавиться.

— А если я всажу в тебя пулю? — Трейси вынул из кармана пистолет и прицелился. — Ты ведь существо из плоти и крови. Что скажешь?

Кошка села и спокойно посмотрела на него.

— Попробуй, — сказала она.

Безо всякой разумной причины репортер вдруг почувствовал страх и опустил оружие.

— Я бы даже хотела, чтобы ты попытался меня убить, — заметила Мег.

— К черту, — буркнул Трейси и встал, не выпуская книгу из руки. Нужно еще выпить.

И вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью.

— И все-таки ты можешь быть галлюцинацией. Алкогольной. В таком случае… — он усмехнулся. — Можно предложить тебе сливок?

— Спасибо, — ответила кошка. — С удовольствием.

Наливая сливки в блюдце, Трейси ухмыльнулся своему отражению в зеркале.

— Toujours gai[3], — сказал он сам себе. — Может быть, стоило добавить туда крысиного яда…

Мег лакала сливки, не сводя глаз с Трейси, который делил внимание между виски и книгой.

— Я все думаю над этой книгой, — сказал он. — Похоже, в ней нет ничего волшебного. Может, эти советы появляются, как… как предсказания ясновидца?

Кошка тихо фыркнула.

— Все не так, — объяснила она. — В этой книге пятьдесят страниц, и на них можно найти решение любой человеческой проблемы.

— Это смешно, — Трейси нахмурился.

— Вовсе нет! История любит повторяться, а люди живут жизнью отражений. Тебе не приходило в голову, что эталон жизни человечества можно выразить рядом уравнений? Пятьюдесятью уравнениями, если я не ошибаюсь. Если зайти достаточно далеко, можно найти наименьший общий знаменатель, но это уже превосходит человеческое понимание. Насколько я знаю, автор этой книги проанализировал историю жизни людей и сосредоточился на основных ее вариантах, после чего перевел уравнения в форму грамматических фраз. Это довольно простая семантическая проблема.

— Пожалуй, мне этого не понять. Хотя, может быть… 13аb минус b равно 13а. «13аb» означает яйца, значит — «Цыплят по осени считают».

— Довольно туманно, но общую идею ты уловил, — признала Мег. Правда, ты забыл о наседке.

— Об инкубаторе, — рассеянно поправил ее Трейси. — Значит, в ней есть ответ на все человеческие проблемы? А как быть с этим: «Оборотни не взбираются на дубы»? Часто ли можно встретить оборотня?

— Тут имеется в виду некоторый символизм. А также личные психологические ассоциации. Кстати, третий с конца хозяин этой книги сам был оборотнем. Ты бы удивился, узнав, насколько точно все это.

— Кто ее написал?

Кошка изумительно грациозным жестом пожала плечиками.

— Разумеется, какой-то математик. Насколько я знаю, эта идея воплощала его хобби.

— Дьявол?

— Не волнуйся. Люди не настолько важны. Да и Земля тоже, разве что как интеллектуальное развлечение для других. Это примитивный мир, спокойный и скучный. Слишком низок фактор неопределенности.

Трейси рассмеялся.

— До меня наконец дошло, — объяснил он, — что я сижу и дискутирую с кошкой о семантике.

Однако Мег уже исчезла.

Знакомство с врагом притупляет бдительность, и кошка, конечно, прекрасно знала об этом. То, что Мег пила его сливки — эквивалент хлеба и соли — не имело никакого значения. Коты аморальны, а приживалы и вовсе вне морали. Получившаяся смесь весьма опасна.

Однако Трейси, разум которого затуманило виски, сжимая книгу, словно щит, и чувствовал себя в безопасности. Он думал о логических формулах.

— Это вопрос дедукции, — бормотал он. — Допустим этот… автор вычертил массу графиков и таким образом пришел к своим выводам. А потом проверил их с помощью индукции. Фью! — присвистнул он. От такой мысли кружилась голова.

Трейси взглянул на книгу. Белый овал на обложке снова заблестел, на нем появился номер. Трейси почувствовал, как желудок подпрыгнул к горлу.

Страница 34.

Он быстро огляделся, ожидая худшего, однако квартира, казалось, не изменилась. Мег не вернулась.

Страница 34 сообщала: «Канарейкам нужен кислород».

Канарейкам?

Трейси наконец вспомнил. Несколько дней назад один из друзей подарил ему дорогую певчую канарейку, от которой он еще не успел избавиться. Клетка висела в углу, прикрытая белой тканью. Из нее не доносилось ни звука.

Трейси подошел и сдернул тряпку. Канарейка чувствовала себя не лучшим образом. Открыв клювик, она лежала на дне клетки и дергала лапками.

Кислород?

Трейси тихо свистнул, бросился к окнам и широко распахнул их одно за другим. От холодного воздуха закружилась голова — он даже не представлял, что настолько пьян.

Однако не виски было причиной тошноты. Закусив губу, Трейси смотрел, как птичка медленно возвращается к жизни. Воздух в комнате был не настолько загрязнен, чтобы ее убить. Это не шахта.

Шахта… газ… Ну конечно! Стиснув зубы, Трейси упал на колени возле газового обогревателя. Как он и предполагал, кран был открыт до отказа. Слышалось тихое шипение.

Мег рассчитывала не только на магию, а кошачьи лапки были достаточно ловки.

Трейси завернул кран и обошел квартиру. В спальне оказался еще один открытый крав. Тем временем канарейка пришла в себя и слабо зачирикала. Журналист накрыл клетку и задумался.

Книга! Цифры на ее обложке поблекли, и Трейси почувствовал новый приступ страха. Он мог использовать ее десять раз — два из них уже были израсходованы. Оставалось восемь… всего восемь. А у Мег было еще множество идей и она жаждала отомстить.

Какая-то смутная мысль зародилась в его голове, но не смогла выкристаллизоваться. Трейси расслабился, зажмурился, и мысль вышла из укрытия.

В его распоряжении оказалась магическая сила и неограниченные возможности. Коричневая книжечка содержала решения всех человеческих проблем. Если бы ею владел Наполеон, Лютер или Цезарь! Жизнь — это ряд проблем. Люди не могли представить себе полного вида уравнений и потому совершали ошибки.

«Однако книга, — подумал Трейси, — дает верные советы. Какая ирония судьбы, что такая мощь пропадает даром — такая уж сложилась ситуация. Я могу воспользоваться десятью решениями, а потом Мег завершит свою месть, уже не останавливаемая контрмагией книги. Какая потеря!»

Трейси прижал ладони к вискам. У ног его разверзлась золотая шахта, и надо было лишь придумать способ воспользоваться ею. Каждый раз, когда ему будет угрожать опасность, книга подскажет решение, опирающееся на логические уравнения, а затем ее магия перейдет в состояние, — если так можно выразиться, — бездействия.

Если бы Трейси угрожало разорение, такое положение наверняка было бы квалифицировано как опасность. Разве что истолкование этого слова включало только физическую угрозу. Хотелось верить, что подобных ограничений у книги нет.

В таком случае, если он окажется перед лицом банкротства, книга сообщит номер страницы, которая его спасет. Но не будет ли это способ просто вернуться к прежнему финансовому состоянию? Нет, поскольку состояние это оказалось опасным, ввиду самого факта необходимости восстановления.

Возможно, рассуждение это было несколько казуистическим, но Трейси не сомневался, что сумеет хорошо разыграть свои козыри. Он хотел денег. Следовало поставить себя в положение, когда разорение окажется неизбежным, и пусть книга приходит ему на помощь.

Во всяком случае, он здорово надеялся на это.

Всего восемь раз он мог прибегнуть к ее помощи, значит эксперименты отпадали. Он еще раз просмотрел книгу, прикидывая, как бы половчее использовать содержащуюся в ней информацию себе на пользу. Это казалось невыполнимым. Например, «Отрицай все». Конечно, в определенных обстоятельствах это был бы превосходный совет. Но как определить, что обстоятельства эти уже наступили?

Разумеется, с помощью книги.

Или, например, «Убийца ждет». Превосходный совет! Для Цезаря он был бы на вес золота, впрочем, как и для всех цезарей. Зная, что убийца сидит в засаде, легко принять соответствующие меры предосторожности. Но нельзя же все время быть начеку.

Логика книги была безукоризненна, неясным оставался лишь один фактор время. Впрочем, значение этого фактора зависело от образа жизни владельца книги. Естественно, величина эта не могла быть постоянной.

Кроме того, была еще Мег, и она жаждала мести. Если бы Трейси использовал книгу, — если бы сумел использовать, — чтобы получить то, чего желал, и израсходовал бы при этом оставшиеся восемь шансов, он оказался бы беззащитным. А богатство и слава трупу ни к чему.

За окном он заметил красные отблески и в поле зрения появилось небольшое существо, похожее на ящерицу. На лапаx у него были присоски, как у геккона. Когда оно ступило на подоконник, запахло паленой краской. Цветом животное напоминало раскаленный докрасна металл.

Трейси взглянул на книгу. Она не изменилась, значит, прямой опасности не было. Но могла быть, если бы он не закрутил газовые краны. Достаточно пустить огненную саламандру в наполненное газом помещение, и…

Трейси взял сифон и пустил на саламандру струю газированной воды. Поднялось облачко пара, существо зашипело и сгинуло туда, откуда пришло.

Превосходно. У него по-прежнему оставались восемь возможностей. Восемь ходов, за которые он должен обыграть и уничтожить Мег. Даже меньше. Как можно меньше, если он хочет, чтобы что-то еще осталось. А должно остаться, в противном случае уровень жизни Трейси нисколько не изменится. Одного избавления от опасности мало. Он хотел… Чего?

Трейси взял бумагу и карандаш, после чего сел, чтобы хорошенько обдумать вопрос. Счастье было слишком расплывчатым понятием, вполне зависящим от человека. Власть? Женщины? Деньги? Все это имелось у него в достаточных количествах. Безопасность?

Безопасность. Это была постоянная человеческая ценность. Безопасность от грозных теней прошлого. Вот только он не мог просто пожелать безопасности, книга не действовала таким образом. Абстрактные понятия были ей недоступны.

Что дает людям безопасность? Деньги — этот ответ напрашивался первым, однако не удовлетворил Трейси, и он попытался зайти с другой стороны: кто может чувствовать себя в безопасности?

Пейзане, как правило, жили спокойнее магнатов, но Трейси не хотел быть пейзанином. А Генрих, издатель? Был ли он в безопасности? Пожалуй нет. В те времена миру не хватало стабильности.

Он так ничего и не надумал. Возможно, лучшим решением было бы оказаться в самой худшей из всех возможных ситуаций и предоставить действовать книге. А если она подведет?

Это могло случиться. Однако Трейси был игроком. Кстати, какая ситуация была бы самой худшей?

Ответ был очевиден: утрата книги.

Дрова уже лежали на каминной решетке. Трейси поднес спичку к смятой газете и смотрел, как забегали огоньки пламени. Затрещали, занимаясь, дрова. Если он сознательно поставит себя в безнадежное положение, книга откроет ему этакую панацею, лекарство от любых бед, решит все его проблемы. Стоило попробовать.

Трейси улыбнулся, гордясь своей хитростью, и бросил книгу в огонь. Пламя жадно бросилось на нее, и на белом овале немедленно проступили цифры: 43.

Главный ответ! Лекарство от потери книги!

Трейси вытянул руку и выхватил книгу из огня. Коричневый переплет слегка опалило, но страницы остались целы. Хрипло дыша от нетерпения, он открыл страницу 43.

Надпись с детским ехидством сообщала:

«Правильно».

Трейси встал, лицо его ничего не выражало. Схватив пустой стакан, он от всей души швырнул его в стену. Потом подошел к окну и невидящим взглядом уставился в ночь. Осталось семь возможностей.

Спал он довольно хорошо, без снов, зато с книгой под подушкой, а утром подготовился к грядущим испытаниям с помощью холодного душа и черного кофе. Он не обольщался относительно близящихся событий, однако Мег ничего не предприняла.

Было уже поздно, когда он явился в «Джорнел». Косые солнечные лучи падали сквозь запыленные окна в комнаты отдела, посыльные бегали взад-вперед с текстами, и все вместе напоминало декорации для фильма о жизни редакции. Машинистки срочно что-то перепечатывали, а стеклянные перегородки в дальнем конце холла напоминали о безжалостных издателях, готовых посылать выдающихся репортеров в самые опасные места. Фотограф Тим Хаттон стоял в углу и с мрачным видом играл детским кубиком.

— Привет, Сэм, — сказал он, не вынимая изо рта сигареты. — Хочешь курнуть?

Макгрегор, парень из Денвера, который собаку съел на редакционной работе, поднял от стола лысую голову и подмигнул Трейси.

— Тим Хаттон смотрел фильмы, — сообщил он хриплым голосом. — Тим Хаттон прочитал все книги о Чарли Макартуре и Бене Хекте. Я с детства пишу статьи для всей страны, но даже у Бонфилса не встречал парня с большей решимостью стать репортером. Скоро, Трейси, он начнет рассказывать тебе о своем похмелье и предлагать глоточек из прелестной серебряной бутылочки, которую носит в кармане. Эх, молодость!

Макгрегор съел дольку лимона и вернулся к работе.

— Зануда, — заметил Хаттон, у которого покраснели даже уши. — И что он ко мне цепляется?

— Выйди в город и задержи убийцу, — посоветовал ему Макгрегор. Прорвись сквозь кордон полиции, то есть, я хотел сказать, фараонов, и войди в здание, где окружили Врага Общества Номер Один. Хотел бы я, чтобы фотографию никогда не изобретали! Но, увы, ее придумали и теперь такие молокососы приходят сюда в надежде встретить Эдди Робинсона за столом городского отдела.

Трейси просматривал влажный еще номер «Джорнела», гадая, нашли уже труп Гвинна или нет.

— Эти времена в прошлом. Тим, — рассеянно сказал он.

— Это ты так говоришь, — буркнул Хаттон и посмотрел на часы. — Через полчаса у меня встреча с Барни Донном. Что скажешь?

— Барни Донн, — механическим голосом сообщил Макгрегор. — Преемник Эрни Роштейна, чикагского короля пива времен Аль Капоне, отсидел срок за уклонение от налогов, самый крупный игрок Флориды, покинул Хайалиа неделю назад. Что он здесь делает?

— Именно это я и хочу узнать, — ответил Хаттон. — Этот тип настоящая сенсация.

Трейси отложил газету.

— Я пойду с тобой. Я когда-то знавал Барни.

Он не упомянул, что когда-то шантажировал Донна и выдоил из него немалую сумму, так что теперь прибытие игрока в покер в Голливуд обеспокоило его. Была ли это работа Мег? У Донна была хорошая память, и, возможно, он решил отыграться.

Макгрегор съел еще дольку лимона.

— Помни о Ротштейне, — цинично заметил он.

Хаттон выругался и взял свой аппарат.

— Готов, Сэм?

— Да.

Трейси бросил «Джорнел». О Гвинне ничего не было. Он еще прикинул, не проверить ли в картотеке смертей, но решил не рисковать. Выйдя следом за Хаттоном из редакции, миновал портье и увидел, как фотограф, лениво выпуская носом дым, надевает свою помятую шляпу.

Конторский кот испугал Трейси, но он тут же понял, что это не Мег. Тем не менее, животное дало ему тему для размышлений: что испробует приживал на этот раз?

Они с Мег оказались в противоположных ситуациях: у кошки было мало времени, зато множество заклинаний, а Трейси совершенно не знал колдовства, зато время работало на него. Мег сказала, что не протянет долго. Интересно, сколько она еще проживет на Земле? А может, будет становиться все прозрачнее, пока не исчезнет совсем?

Он владел книгой, но по-прежнему не знал, как ее половчее использовать. Трейси взял ее с собой на тот случай, если Барни Донн работает на Мег. Игрок имел репутацию честного человека, но слыл исключительно трудным клиентом.

Администратор в отеле спросил их фамилии и сразу же направил наверх. Это был большой отель, один из лучших в Лос-Анджелесе, а Донн снял апартамент-люкс.

Он встретил их в дверях — плотный, седой мужчина, сверкающий зубами в широкой улыбке.

— О боже мой! Сэм Трейси! — воскликнул он. — А что это за фраер с тобой приперся?

— Привет, Барни. Это Тим Хаттон. Мы оба из «Джорнела». И брось эти словечки, мы и без них напишем о тебе так, что будешь доволен.

Донн захохотал.

— Входите. В Хайалиа я привык к сленгу и не могу отвязаться. Я словно Джекил и Хайд. Ну, входите же!

Трейси еще не до конца успокоился. Когда Хаттон прошел в комнату, он задержался позади и дернул Донна за рукав. Игрок широко распахнул свои большие карие глаза.

— Что такое?

— Что ты здесь делаешь?

— Устроил себе каникулы, — объяснил Донн. — И хочу немного поиграть. Я много слышал об этом городе.

— Это единственная причина?

— А-а, понял. Ты думаешь… — он снова захохотал. — Слушай, Трейси, однажды ты меня выпотрошил, но больше этот номер не пройдет. Я почистил свою картотеку, понял?

— Я тоже, — довольно двусмысленно заметил журналист. — Честно говоря, мне неприятно, что пришлось тогда просить у тебя эти деньги…

— Деньги… — Донн пожал плечами. — Их легко заработать. Если думаешь, что я зол на тебя, забудь. Конечно, я не прочь бы получить от тебя те бабки и закрыть наши счеты, но, черт возьми, я в жизни никого не убил.

Сделав это успокоительное заявление. Донн проводил Трейси в комнату.

За столом сидели двое мужчин — местные акулы игорного бизнеса — и смотрели на Хаттона, показывавшего фокусы с картами. Фотограф развлекался от души. Сигарета почти обжигала ему нижнюю губу, а он тасовал и перекидывал карты с удивительной ловкостью.

— Видишь? — спросил он.

— Может, перекинемся? — предложил Донн, обращаясь Трейси. — Мы так давно не играли между собой.

Трейси заколебался.

— Ну, ладно. Одну или две сдачи… но я не собираюсь рисковать. — Он знал, что Донн играет честно, иначе отказался бы сразу.

Виски стояло на столе. Донн налил и раздал стаканы.

— Я немного играл в самолете, но хочу проверить, действует ли мое счастье в Калифорнии. У меня была полоса удач в Хайалиа. Ваше здоровье!

— Сколько за вход? — Хаттон весь сиял.

— Пятьсот.

— Ого!

— Пусть будет сотня… для начала, — усмехнулся Донн. — Идет?

Хаттон кивнул и достал бумажник. Трейси сделал то же самое, пересчитал банкноты и часть обменял на жетоны. Оба местных молча пили виски.

Первый кон был небольшим, и взял его Донн. Хаттон забрал следующий, а Трейси — третий, приятно полный голубых жетонов.

— Еще одна сдача, и я выхожу, — заявил он.

— О… — протянул Хаттон.

— Оставайся, если хочешь, — сказал Трейси. — Игра идет честная, но Донн мастер своего дела.

— И всегда был таким, — вставил Донн. — Даже в детстве. Останься еще, Сэм. .

Трейси пробовал дотянуть до стрита, но бесполезно — Донн выиграл. Он забрал кучу жетонов, а репортер встал.

— Вот и все, Барни. Сделаем это интервью и побежали. Или я один пойду, если Хаттон хочет еще поиграть.

— Останься, — повторил Донн, глядя Трейси в глаза.

— Извини, но…

— Послушай, Сэм, — решительно заметил Донн, — у меня такое чувство, будто ты мне кое-что должен. Почему ты не хочешь честно поиграть? Я слышал, ты твердо стоишь на ногах. К чему эта излишняя осторожность?

— Э-э… ты настаиваешь? — нервно спросил Трейси.

Донн усмехнулся и кивнул. Репортер сел и угрюмо уставился на карты.

— Думаешь, крапленые? — спросил Донн. — Хочешь сам раздать?

— Ты не играешь краплеными картами, — согласился Трейси. — О, черт возьми! Дай-ка еще жетонов. Было бы о чем беспокоиться.

Он опорожнил бумажник.

— Чек возьмешь? — спросил он через четверть часа.

А полчаса спустя уже подписывал вексель.

Игра была быстрая, резкая и рискованная. Она была честной, но от этого не менее опасной. Законы причинности то и дело получали солидные пинки. Некоторые люди обладают талантом к карточной игре, этаким шестым чувством, основанным на хорошей памяти и прекрасном знании психологии. У Донна такой талант был.

Счастье склонялось то в одну, то в другую сторону. Вход в игру становился все дороже, и вскоре Трейси снова начал выигрывать. Они с Берни неплохо заработали на этой игре, и через полтора часа только он и Хаттон оставались за столом. Не считая, разумеется, Донна.

Один раз Трейси показалось, что партнер блефует, и он проверил, но ошибся. Тем временем ставки росли. Наконец. получив неплохую карту, он пошел вверх. Донн принял и Хаттон тоже. Трейси заглянул в свои карты и выдвинул на середину стола столбик жетонов. Затем выписал еще один чек, докупил жетонов и добавил. Хаттон спасовал. Донн принял и добавил.

Передвигая на кон последние жетоны, Трейси вдруг осознал, что полностью опустошил свой счет. Одновременно в кармане брюк он почувствовал необычное тепло.

Книга!

Может, на обложке появился номер очередной страницы? Трейси не знал, радоваться ему или беспокоиться. Заглянув в горевшие возбуждением карие глаза Донна, он понял, что тот хочет добавить в очередной раз.

А ему нечем было отвечать.

Он резко поднялся.

— Прошу прощения. Сейчас вернусь. — сказал Трейси и, прежде чем Донн успел возразить, направился в ванную. Как только дверь закрылась, он вынул книгу из кармана. На сверкающем белом фоне виднелись черные цифры: 12.

А сообщение гласило: «Он блефует».

— Чтоб меня черти взяли! — буркнул Трейси.

— Это неизбежно, — заметил тихий голос. — Однако такая способность к предвидению встречается не часто. Верно Бельфагор?

— Да брось ты! — прозвучал хриплый ответ. — Вечно эта болтовня. Нужно действовать быстро, резко и кроваво.

Трейси огляделся, однако не заметил ничего необычного. Нащупав за спиной ручку, он открыл дверь и вновь вышел в комнату, где ждали Донн и все остальные.

Правда — он заметил это, как только повернулся — это была не та комната.

Точнее говоря, это вообще не было комнатой, а напоминало оживший сюрреалистический пейзаж. Над головой было серое пустое небо, а плоская равнина с удивительно искаженной перспективой тянулась до небывало близкого горизонта. Тут и там лежали странные предметы, присутствие которых не имело никаких разумных оснований. В большинстве своем они были наполовину расплавлены.

Прямо перед Трейси сидели рядком три существа.

Одно было худым человеком с большими ступнями и головой единорога, второе — угрюмым голым гигантом с кривыми рогами и львиным хвостом. А третье… ого! Печальные глаза вглядывались в Трейси с украшенной короной головы. Кроме этой головы из пузатого тела на двенадцати паучьих ногах росли головы жабы и кота — воплощенная адская троица. ‘

Трейси оглянулся. Дверь через которую он сюда вошел по-прежнему была на месте, однако то была просто дверь стоявшая без поддержки и дверной рамы. Более того, она была заперта снаружи, в чем он убедился, дергая за ручку.

— Быстро, резко и кроваво, — повторил тот же хриплый голос, шедший из пасти мрачного гиганта со львиным хвостом. — Можете мне поверить.

— Вульгарность, снова вульгарность, — буркнул антропоморфный единорог, сплетая ладони на колене — Ты реликт мрачных времен, Бельфагор.

— А ты просто осел, Амдусциас, — заметил Бельфагор. Трехголовое паукообразное существо молчало и пялилось на Трейси.

— Итак, человек, поговорим, как демон с мужчиной, — сказал Амдусциас, кося на кончик своего рога. — Есть ли у тебя какие-нибудь желания?

Трейси прохрипел что-то нечленораздельное, но потом все-таки обрел голос.

— Ж-ж-желание? А почему? Где? Как я здесь оказался?

— У смерти тысяча с лишним ворот и открываются они в обе стороны, сообщил ему Амдусциас.

— Но я еще не мертв.

— Верно, — неохотно признал демон. — Но будешь. Непременно будешь.

— Клык, рог и коготь, — вставил Бельфагор.

— А где же я нахожусь?

— Это Задворки, — объяснил Амдусциас. — Бэл создал их специально для нашего рандеву, — он взглянул на трехглавого монстра. — Нас прислала Мег. Ты ведь знаешь Мег правда?

— Да… Да, я знаю ее. — Трейси облизал губы. Он вспомнил о книге и дрожащей рукой поднес ее к глазам. Номер на обложке не изменился: 12.

— Садись, — пригласил Амдусциас. — Прежде чем умрешь, мы можем немного поговорить.

— Разговоры! — буркнул Бельфагор, бросая убийственный взгляд на свой хвост. — Фу! Дурак ты!

Единорог печально кивнул.

— Я философ. Ты совершенно напрасно смотришь на Бэла таким взглядом, смертный. Возможно, он кажется тебе уродливым, но для владык Ада все мы довольно красивы. Если тебя беспокоит трехглавость Бэла, то жаль, что ты не видел Асмодея. Это наш эксперт по всему чему угодно и родоначальник страшилищ. Садись, поговорим. Прошло много лет со времени последнего разговора с человеком вне Ада. С теми же, что в Аду, трудно дискутировать, — задумчиво продолжал Амдусциас. — Я много разговаривал с Вольтером, но примерно с восемьсот пятидесятого года он только смеется. Спятил, в конец спятил.

Трейси никак не мог оторвать взгляда от Бэла. Меланхолическое человеческое лицо неотрывно смотрело на него. Голова жабы таращилась в небо, а кошачья вглядывалась в ничто. Во всяком случае, это была не Мег, а это было уже кое-что. А может, нет? Он стиснул кулаки, вонзая ногти в кожу.

— Чего вы от меня хотите?

— Полагаю, ты имеешь в виду «хотим сейчас», — Амдусциас наклонился. — Успокойся, Бельфагор! — раздраженно добавил он. — Если бы мы поступили по-твоему, от этого человека в несколько секунд остались бы клочья. А что потом? Обратно в Ад?

— А что тебе не нравится в Аду? — удивился Бельфагор. Он дернул хвостом, словно желая выпрямить позвоночник. — Может, он тоже слишком вульгарен на твой изысканный вкус?

— Вот именно. Эти Задворки мне тоже не нравятся. Если уж говорить о сцене, то у Бэла бывают необычные идеи. Думаю, это результат обладания тройным разумом. Итак, добрый человек, как бы ты хотел умереть?

— Никак, — ответил Трейси.

— Хватит тянуть, — буркнул Бельфагор. — Мег велела нам избавиться от этого смертного, так что прикончим его поскорее и вернемся домой.

— Минуточку, — прервал его Трейси. — Может, вы все-таки объяснитесь? — Прикосновение книги добавляло ему уверенности в себе. — Ведь Мег всего лишь приживал, как она может приказывать вам?

— Профессиональная солидарность, — объяснил Амлусциас. — И скажи наконец, как ты хочешь умереть?

— Дай тебе волю. — с горечью заметил Бельфагор. — и ты заговоришь его насмерть.

— Это интеллектуальное развлечение, — его товарищ потер ладонью рог. — Я не считаю его второй Шахерезадой, однако есть способы довести человека до безумия с помощью, гм… беседы. Да, я бы голосовал за этот метод.

— Ну ладно, — сдался Бельфагор. — Я по-прежнему за то, чтобы разорвать его на куски, — Он слегка скривил свои большие серые губы.

Амдусциас кивнул и повернулся к Бэлу.

— А как бы ты хотел избавиться от этого смертного?

Бэл не ответил, однако начал подбираться поближе к Трейси. Тот попятился. Амдусциас раздраженно махнул рукой.

— Ну что ж, согласия между нами нет. А может, стоит забрать его в Ад и там отдать Астароту или Агалиарепту? Или просто оставить его здесь? Отсюда нет выхода, кроме как через Бэла.

Трейси попытался что-то сказать, но обнаружил, что у него пересохло в горле.

— Подождите, — прохрипел он. — Я… пожалуй, мне тоже есть что сказать по этому вопросу.

— Немного. А что?

— Я не хочу быть съеденным.

— Съеденным? Но ведь… — Амдусциас взглянул на обнаженные клыки Бельфагора и тихо рассмеялся. — Могу заверить, что мы не собираемся тебя есть. Демоны вообще не едят. У них нет метаболизма. Как бы я хотел, чтобы люди могли шире взглянуть на Вселенную. — Он пожал плечами.

-А я бы хотел, чтобы демоны не молотили попусту языками, раздраженно заметил Трейси. — Если вы должны меня убить — делайте свое дело. Мне все это порядком надоело.

Амдусциас покачал головой.

— Мы никак не можем решить, каким образом тебя прикончить. Полагаю, мы просто оставим тебя здесь умирать с голоду. Все согласны? Бельфагор? Бэл?

Видимо, они были согласны, потому что оба исчезли. Амдусциас встал и потянулся.

— До свидания, — сказал он. — Не пытайся удрать — эта дверь заперта надежно. Тебе через нее нипочем не пройти. Прощай.

И он тоже исчез.

Трейси подождал немного, но ничего больше не происходило. Он взглянул на книгу — она по-прежнему информировала: страница 12.

«Он блефует». В чем? И кто?

Амдусциас?

Дверь?

Трейси проверил еще раз, но не смог даже шевельнуть ручку, она словно застыла. Сунув книгу в карман, он задумался. Что делать теперь?

Вокруг была полная тишина. Загадочные, наполовину расставленные предметы не двигались. Трейси подошел к ближайшему и внимательно осмотрел, но каплеобразный объект не подсказывал никаких мыслей.

Горизонт.

Трейси казалось, что он оказался в саду Зазеркалья, и надо лишь зайти достаточно далеко, чтобы вновь оказаться в том месте, откуда вышел. Приложив ладонь козырьком ко лбу, он еще раз оглядел неземной пейзаж.

Ничего.

Ему грозила опасность, иначе книга не указывала бы номер страницы. Трейси еще раз заглянул на страницу 12. Кто-то блефовал. Вероятно, Амдусциас, но чего касался этот блеф?

Почему, задумался Трейси, демоны не убили его? Их тактика напоминала ему холодную войну. Они хотели его уничтожить, во всяком случае, Бельфагор и Бэл, в этом сомнений не было. И все-таки передумали.

Возможно, они просто не могли его убить и потому выбрали другой вариант, заперев его на этих… Задворках. Что там сказал на прощание Амдусциас? «Не пытайся удрать — эта дверь заперта надежно».

Может, Амдусциас блефовал?

Вдали замаячила сюрреалистическая дверь. Трейси поспешно подошел к ней и проверил еще раз. Ручка даже не дрогнула. Он вынул перочинный нож и попытался разобрать замок, но без толку. Ему удалось лишь сломать лезвие. Что-то блокировало весь механизм.

Трейси пнул дверь, но она была тверда как сталь. Однако, книга продолжала отсылать его к странице 12. А книга никогда не ошибалась.

Должен был существовать какой-то выход. Трейси стоял неподвижно, вглядываясь в дверь. Он вышел из ванной в этот чужой мир. Если бы только он сумел открыть эту дверь, то вернулся бы в ванную. Или…

— Черт возьми, — сказал он, обошел дверь и нажал ручку с другой стороны. Она легко подалась, и Трейси оказался в комнате, где Барни Донн, Тим Хаттон и двое прочих сидели за столом с картами в руках.

— Ты быстро управился, — кивнул Донн. — Хочешь проверить мои карты?

Трейси поспешно закрыл за собой дверь. Итак, книга не подвела. Видимо, каждая проблема имела две стороны, а демоны не ожидали, что он найдет логическое решение. То есть нелогическое.

Кроме того, его пребывание на Задворках измерялось явно не земным временем. Здесь его не было всего минуту или две. Во всяком случае, жетоны по-прежнему лежали на кону, а Донн улыбался, держа карты у груди.

— Ну, давай, — нетерпеливо сказал он. — Пошли дальше.

Трейси все еще сжимал в руке книгу. Убирая ее в карман, он мельком взглянул на обложку — страница 12 все еще была актуальна. Он глубоко вздохнул и сел напротив Донна. Надо было идти ва-банк. Он не сомневался, что Барни блефовал, так же как и Амдусциас.

— Понимаю, — сказал он. — Но тебе придется принять чек.

— Согласен, — кивнул Донн, но при виде суммы глаза его широко открылись. — Минуточку, Трейси. Эта игра на наличные. Я не против чеков при условии, что у тебя есть деньги на их покрытие.

— У меня есть деньги, — солгал Трейси. — Я на волне, Барни, разве ты не слышал?

— Гмм… будет очень неприятно, если ты не сможешь заплатить.

— Успокойся, — сказал Трейси и взял кучку голубых жетонов. Хаттон удивленно уставился на него — это были очень большие деньги.

Донн поднял ставку. Трейси тоже.

— Примешь вексель? — спросил Донн.

— Конечно.

Ставки росли, и наконец Трейси проверил, заставив Донна открыть карты. У репортера было два короля и три дамы, а у Донна флешь-рояль… почти. Он тянул до него, но не вытянул.

Это был блеф.

— Тебе везет в открытом, Барни, — заметил Трейси. — Но прикупной покер — моя игра.

— Люблю азарт, — усмехнулся Донн. — Дайте кто-нибудь ручку. — Он выписал чек. — У меня нет проблем с деньгами, так что иногда можно и заплатить. Иначе никто не захочет играть. Держи, Сэм.

— Спасибо.

Трейси взял чек и собрал свои векселя. Пожав Донну руку, он вывел ошеломленного Хаттона в коридор.

В холле фотограф опомнился.

— Эй! — воскликнул он. — Я совсем забыл о снимках.

— Подожди с этим. Я хочу успеть в банк до закрытия.

— Разумеется. Меня это не удивляет. На сколько ты надрал Донна?

— А-а… чепуха.

Трейси нахмурился. Сумма на чеке была пятизначная, но, черт побери, эти пять цифр — ничто для человека, владевшего волшебной книгой. Он потерял шанс, взяв слишком низко. А оставалось всего шесть возможностей.

А может, только пять? Эти две ситуации могли считаться отдельно. Если он израсходует все возможности, а Мег будет еще жива, его положению не позавидуешь. Следовало как-то избавиться от приживала. Но как?

Как втянуть Мег в такую ситуацию, чтобы книга подсказала, как от нее избавиться? Магический томик сообщал только, как он может защитить себя. Следовательно, нужна ситуация, в которой только смерть Мег сможет спасти ему жизнь.

— Вот именно, — буркнул Трейси, широко шагая в сторону банка. На полпути он изменил решение и остановил такси.

— Извини, Хаттон, — сказал он. — Я вспомнил кое-что важное. Увидимся позже.

— Понятно. — Фотограф стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. — Что за парень! Может, его и не волнуют деньги… не знаю. Хотел бы я наложить свои розовые лапки хотя бы на четверть этой суммы.

Трейси добрался до конторы своего биржевого агента и задал несколько вопросов. Ставки были высоки, и он собирался пойти на риск, больший, чем при игре в покер. Поругавшись со своим маклером, он поставят все деньги на «АГМ Консолидейтед».

— Мистер Трейси! «АГМ»? Да вы только взгляните! Четыре пункта только за время нашего разговора. Они даже дно оставили над собой.

— Покупайте. Все, что сможете. Резерв тоже.

— Резерв? Мистер Трейси… минуточку, а может, вы получили доступ к какой-то конфиденциальной информации?

— Покупайте.

— Но… вы только взгляните на таблицу!

— Меньше слов, больше дела.

— Пожалуйста. Это ваши похороны, вам и музыку заказывать.

— Вот именно. — довольно согласился Трейси. — Это мои похороны. Похоже через день-другой я буду совершенно чист.

— Утром мне придется просить у вас большой резерв.

Трейси вышел и некоторое время смотрел, как «АГМ» неумолимо падает. Он хорошо знал, что это едва ли не самые паршивые акции в мире, достигшие дна примерно через сутки после образования компании. Он сел в сани, мчавшиеся вниз, к нищете.

Вынув из кармана книгу, Трейси взглянул на обложку. На ней обозначился новый номер. Это означало кризис, который он сам и вызвал. Превосходно!

Страница 2 информировала: «Состояние в нефти лежит под твоими ногами». Трейси удивленно уставился вниз, на пушистый бордовый ковер. Нефть под Лос-Анджелесом? Здесь?

Невозможно. Может, в Кеттлман-Хиллз или где-нибудь в Сан-Педро, да и вообще где угодно, только не в центре Лос-Анджелеса. В этой земле не могло быть нефти. А если даже и есть, ему не под силу купить эту землю и пробурить скважину.

Однако книга уверяла: «Состояние в нефти лежит под твоими ногами».

Трейси неуверенно встал, кивнул маклеру и направился к лифту. Небольшая взятка позволила ему осмотреть подвалы, но и это нисколько не помогло. В ответ на осторожные расспросы курьер объяснил, что под зданием проходит туннель метро линии Хилл-стрит.

Трейси вернулся в холл и остановился, закусив губу. Он хорошо понимал, что его деньги с нарастающей скоростью расходуются на ничего не стоящие акции «АГМ Консолидейтед». Книга не могла ошибаться, она подсказывала решение любой проблемы.

Случайно Трейси взглянул на информационную таблицу здания. Контора его маклера значилась под номером 501.

«Под твоими ногами». О-о! Книга могла выражаться и в буквальном смысле. Что находилось в 401 номере?

Компания по производству фотопринадлежностей… Больше подходил номер 301: «Пан Аргиле Ойл Лимитед».

Трейси выдержал достаточно долго, чтобы проверить номера 201 и 101, а затем быстро вернулся в контору маклера.

— Мистер Трейси, — приветствовал его тот, — я покупаю. Лучше бы вам отказаться от этого, пока еще не поздно.

— Пусть будет по-вашему… и скажите, «Пан Аргиле Ойл» есть в таблице?

— Гмм… да. Желающих нет, предлагают трое. Но они так же слабы, как «АГМ». «Пан Аргиле» — это дешевая, дикая фирма…

— Неважно, — прервал его Трейси. — Продайте «АГМ» и купите столько «Пан Аргиле», сколько сможете. Используйте резерв.

Маклер развел руками и потянулся к телефону. Трейси взглянул на книгу — номер исчез. Это означало, что у него остались четыре возможности. Может быть, пять… максимум пять. Пусть даже четыре, чтобы перехитрить Мег и избавиться от нее раз и навсегда. Потом — если эта нефтяная сделка пройдет, как он ожидал — он сможет просто лежать кверху брюхом.

Подойдя к бару, он мысленно поднял тост за свое здоровье. Потом выпил за книгу. Полезная книжица. Если бы Наполеон имел такую, Ватерлоо никогда не состоялось бы — при условии, что он использовал бы ее разумно. Дело было в том, чтобы играть на крупные ставки.

Трейси усмехнулся. Следующим этапом будет Мег. А что касается безопасности… чего ему беспокоится? Имея достаточно денег, он сумеет обезопасить себя. Не меньше, чем кто-либо другой. Мощь книги была ограничена, это ясно: нельзя превратить человека в бога. Только боги счастливы вполне — если они бывают счастливы.

Состояния ему вполне хватит. Он уедет в Южную Америку, и Буэнос-Айрес, например, или в Рио. Путешествия сейчас дело непростое, но все равно, там ему будет хорошо, и не возникнет проблем, если всплывет какая-нибудь история с шантажом. Экстрадикция не так уж проста, если у тебя достаточно денег.

Какая-то тень мелькнула у него перед глазами. Он оглянулся и успел еще заметить исчезающий за дверью кошачий хвост. Глубоко вздохнув, Трейси улыбнулся — нервы.

Однако тут же почувствовал на бедре тепло книги.

Медленно он вынул ее из кармана.

Страница 44.

«Яд!»

Трейси задумчиво посмотрел на стоящее перед ним виски. Потом подозвал бармена.

— Слушаю, сэр.

— Был здесь только что какой-нибудь кот?

— Кот? Я не видел ни одного… нет, сэр.

Невысокий мужчина, сидевший рядом с Трейси, повернул голову.

— Я его видел. Он подошел и вскочил на стойку, а потом обнюхал ваше виски. Но не трогал. — Он захохотал. — Видимо, коты не любят виски.

— А какой это был кот? — спросил Трейси.

— Обычный. Большой. Кажется, с белыми лапами. А что?

— Ничего, — Трейси понюхал свою рюмку и почувствовал характерный запах горького миндаля — цианистый калий, страшный яд.

Из бара он вышел довольно бледный. Остались три возможности. А может, он все-таки просчитался. Однако исходных десять казались вполне достаточным количеством. Мег не было и следа.

Трейси не хотелось возвращаться в редакцию, поэтому он просто позвонил, чтобы узнать, как идет «Пан Аргиле». Его нисколько не удивило известие, что открыты новые поля где-то в Техасе. Очень богатые. Он вышел на рынок перед самым приходом этой информации.

Трейси позвонил маклеру — новости были вполне удовлетворительные. Он уже сейчас был богат.

— Это может скоро кончиться, — предупредил маклер. — Может, прекратить?

— Не кончится, — убежденно заверил его Трейси. — Покупайте дальше, если акции еще есть.

— Уже нет. Но у вас без малого контрольный пакет.

— Хорошо. — Трейси повесил трубку и задумался. Теперь следовало действовать быстро.

Три возможности.

Он слегка утешился, купив новую машину у знакомого, который в последнее время здорово нуждался в деньгах. Сейчас Трейси ехал в большом седане вдоль Уилшир-бульвар и щурился от ослепительных лучей заходящего солнца. Теперь следовало найти Мег и придумать, как оказаться в опасной ситуации, такой, чтобы только смерть приживала могла его спасти.

И вдруг он придумал.

Он потратит на это две возможности, но все равно останется еще одна на всякий случай. Зато он навсегда избавится от Мег.

Трейси развернулся на Ла Бреа и поехал в сторону Лаурел-Кэньона. Ему нужно было увидеться с приживалом. Каждая секунда была на счету. Сейчас он не мог лишиться ни одной страницы.

Трейси язвительно улыбнулся и повернул на Сансет-бульвар, а потом на Лаурел-Кэньон Роуд. Он exaл осторожно, надеясь, что тело чародея еще не обнаружено и что в его доме он встретится с Мег. Шанс был невелик, но ничего лучше он не придумал.

Удача сопутствовала ему — дом стоял темный и тихий. От жестяного почтового ящика, стоящего у края дороги, отклеивались буквы. Сильный порыв ветра сорвал одну из них и унес во мрак.

Трейси машинально поискал взглядом кошку, но ее нигде не было видно. Оставив седан на подъездной дороге за домом, он вернулся и поднялся на крыльцо. Сердце его стучало сильнее, чем обычно.

Дверь была закрыта, но не заперта. Нажав ручку, Трейси вошел.

Комната слегка изменилась. На полу была начерчена пентаграмма, рядом лежали остатки нескольких керосиновых ламп. Ковер пропитался керосином, и Трейси чувствовал его резкий запах. Тело Гвинна неподвижно сидело за столом.

— Мег! — тихо позвал Трейси.

Кошка вынырнула из темноты, ее зеленые глаза сверкали.

— Что?

— Я хотел бы… хотел бы с тобой поговорить.

Мег села и махнула хвостом.

— Говори. Насколько я знаю, ты использовал уже семь страниц книги.

— Значит, Барни Донн и демоны считаются отдельно?

— Да. У тебя остались три страницы.

Трейси стоял неподвижно, ощущая присутствие трупа Гвинна.

— Ты могла бы рискнуть? — спросил он.

— Возможно. А в чем дело?

— Я хочу сыграть с тобой. Ставкой будет моя жизнь. Если я выиграю, ты… оставишь меня в покое. Если проиграю — уничтожу книгу.

Мег махнула хвостом.

— Я не настолько глупа. Если мы сыграем, и ты окажешься в опасности, книга тебе поможет.

— Я не воспользуюсь ею, — заявил Трейси чуть дрожащим голосом. Предлагаю тебе следующее: мы будем угадывать масть карты. Если я проиграю, то… уничтожу книгу. У меня только одно условие.

— Какое?

— Я хочу получить двенадцать часов, чтобы уладить свои дела. Через двенадцать часов, считая с этого момента, я брошу книгу в огонь и буду ждать тебя в своей квартире.

Мег смотрела на него.

— И не воспользуешься книгой, чтобы выиграть?

— Нет.

— Согласна, — заявила кошка. — Карты вон на той полке, — она махнула белой лапой.

Трейси взял колоду и профессионально перетасовал ее. Потом разложил карты на ковре и выжидательно посмотрел на Мег.

— Ты первая? Или тянуть мне?

— Тяни, — промурлыкала кошка.

Трейси выбрал карту, но не переворачивал ее, а положил рубашкой вверх на пропитанный керосином ковер.

— Выбираю…

Он почувствовал тепло на бедре и машинально вынул книгу. На обложке, в белом сверкающем овале чернели две цифры: 33.

— Не открывай, — предупредила Мег. — Или я не играю.

В ответ Трейси положил закрытую книгу рядом с собой.

— Черви и пики, — прошептал он дрожащим голосом.

— Xopoшo. — Кошка ловко перевернула карту лапой. Это был валет треф.

Цифры на обложке внезапно исчезли.

— Итак, двенадцать часов, Трейси, — кошка высунула розовый язычок. Жди меня.

— Да… — Трейси взглянул на лежавшую рядом с ним книгу. Двенадцать часов, — тихо повторил он. — Потом я ее уничтожу, а ты… убьешь меня.

— Да, — подтвердила кошка.

В белом овале появилась новая цифра: 9.

— Пойду, — сказал Трейси, поднял книгу и как бы ненароком перелистал страницы.

Страница 9 советовала: «Разожги огонь».

Трейси вынул сигарету и закурил. Горящую спичку он бросил на пропитанный керосином ковер. И…

Огонь вспыхнул, отразившись пурпуром и зеленью в глазах Мег, которая с шипением отскочила. Кошачья часть ее разума взяла верх, она прыгнула на стол, плюясь и рыча, выгибая спину и вытягивая хвост.

Трейси подбежал к двери. Пожар набирал силу. Сунув книгу в карман, он бросил сигарету в темный угол комнаты. Красная искра вспыхнула пламенем.

— Тебе это нравится, Мег? — спросил он сквозь треск и рев огня. Думаю, не очень. Потому что это единственное, что может спасти мне жизнь… и к тому же означает твою смерть.

Кошка перескочила через плечо Гвинна и взглянула на Трейси. Ее шипение стало понятным.

— Не смерть! Но ты выиграл, Трейси. Мое пребывание на Земле кончится, когда сгорит тело Гвинна. Я его не переживу.

— Я помню. Однажды ты уже говорила об этом, но я не догадался. Извини, Мег.

— Мои чары слабеют, иначе ты уже был бы трупом. Да, ты выиграл. Увидимся в Аду.

— Ну, я не тороплюсь, — усмехнулся Трейси и открыл дверь. Сквозняк подтолкнул пламя в его сторону, и он быстро отпрянул. — У меня есть еще одна страница книги, и она сохранит мне жизнь. Особенно теперь, когда деньги почти у меня в кармане. Это вопрос логики, Мег. Любое человеческое действие можно свести к уравнению, — он снова отскочил. — Дело только в том, чтобы научиться пользоваться этой книгой. Если бы такая была у Наполеона, он завоевал бы весь мир.

Пламя уже подбиралось к кошке, однако она не двигалась с места.

— У Наполеона такая была, — фыркнула она.

А затем пламя заставило Трейси выйти. Тихо смеясь, он сбежал по ступеням и направился к своей машине. Он победил — обманул и Мег, и книгу, сознательно поставив себя в ситуацию, в которой только смерть приживала могла спасти ему жизнь. И в его распоряжении все еще оставалась одна страница.

Окно треснуло и вывалилось. Пламя вырвалось через отверстие, и сухие кусты вспыхнули мгновенно. Трейси остановился в десяти футах от машины, потом повернул, поняв, что этот путь бегства отрезан.

Это не имело значения, он был непобедим, пока у него оставалась еще одна страница. Трейси бросился к дороге, холодный ветер холодил его вспотевшее лицо.

Около мили отделяло его от Лаурел-Кэньон, где можно остановить какую-нибудь машину. Дорога вела вниз, а он был в хорошей форме. Он выберется сам, несмотря на усиливающийся ветер. В худшем случае его спасет книга.

Он бежал по дороге, но минут через десять заметил огненную дорожку, бегущую по рву поперек его пути.

Трейси свернул на первой же развилке и попал в каньон. Солнце уже зашло, но холмы превратились в конусы пурпурного сияния. Где-то вдали завыла сирена.

Трейси бежал дальше. Один раз он вынул из кармана книгу, но в овале не было никаких цифр. Никакая серьезная опасность пока ему не угрожала.

И вдруг Трейси испугался: а может, он каким-то образом уже использовал все десять возможностей? Нет, это невозможно. Он считал точно. Когда что-то будет угрожать его жизни, книга среагирует.

Нарастающая ярость огня гнала его по каньону до тех пор, пока пламя не показалось впереди. Он явно оказался в ловушке. С трудом переводя дыхание, он вновь выдернул книгу из кармана и облегченно вздохнул: десятая возможность была перед ним, обещая спасение. Страница 50.

Трейси открыл книгу. В кровавом свете пожара прочесть написанное не составило труда. Текст был очень краток и краткость его таила в себе нечеловеческое ехидство. В одно мгновение Трейси понял, как обстояли дела с Наполеоном, и догадался, что увидел Гвинн перед смертью. Понял он и то, каким образом неизвестному автору удалось свести все человеческие кризисы к пятидесяти уравнениям. Сорок девять из них касались сорока девяти возможностей и давали логические решения. Пятидесятый же охватывал все остальное и был не менее логичен.

Буквы на красной от пламени пятидесятой странице сообщали:

КОНЕЦ

Генри Каттнер «За земными вратами»

ПРОЛОГ

Итак, теперь она звалась Малеска. Ее импресарио уверил, думаю, небезосновательно, что она — самая очаровательная девушка Америки. Но если б я знал, что сегодня вечером она будет исполнять здесь «Крыши Виндзора», то пошел бы в какое-нибудь другое место.

Однако было уже слишком поздно — я сидел за столиком, довольствуясь сэндвичем и виски с содовой. Свет погас, включили прожектора: на сцене в буре аплодисментов стояла, кланяясь, Малеска. Я надеялся еще, что она не помешает мне спокойно поужинать. Можно ведь и не смотреть в ее сторону. Я принялся за белое мясо цыпленка и виски с содовой, ненадолго мне удалось даже направить мысли в иное русло, впрочем, пока не зазвучал этот знаменитый бархатный голос…

Я слушал, как она поет. Скрипнул стул. В полутьме кто-то сел возле меня. Вглядевшись, я узнал одного из заправил шоу-бизнеса.

— Привет, Бартон, — сказал он.

— Привет.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Я сделал пригласительный жест, и он что-то заказал бесшумно подбежавшему официанту. Малеска все еще пела.

Человек, севший за мой столик, уставился на нее с восторженным вниманием, как, впрочем, и все остальные в этом зале, исключая, пожалуй, меня.

Ее дважды вызывали на «бис», и, когда зажгли свет, я увидел, что мой сосед пристально смотрит мне в лицо. Мое равнодушие было, вероятно, слишком очевидно.

— Не впечатляет? — озадаченно спросил он.

Даже и до Коржибского этот вопрос не имел бы смысла: я знал, что не могу ему ответить, и не трудился, — просто промолчал. Краем глаза я видел, как Малеска, шелестя жесткими юбками, пробирается к нашему столику. Я вздохнул.

Она принесла легкий аромат цветочных духов, которые, я в этом уверен, не сама себе выбирала.

— Эдди, — сказала она, опершись о край стола и наклонившись ко мне.

— Да?

— Эдди, я тебя не видела лет сто.

— Да, пожалуй.

— Послушай, почему бы тебе не подождать здесь? Своди меня куда-нибудь после выступления. Мы могли бы пропустить по стаканчику или… А? Как, Эдди?

Ее голос завораживал, в нем было что-то магическое. Таким же он был, когда звучал по радио и на пластинках, а скоро появится и в кино. Я молчал.

— Эдди, пожалуйста!..

Я взял свой стакан, допил то, что там оставалось, стряхнул крошки с пиджака и положил салфетку на стол.

— Благодарю, — сказал я. — Но не смогу.

Она пристально посмотрела на меня — таким знакомым, испытующим взглядом, полным непонимания и растерянности. В зале по-прежнему гремели аплодисменты.

— Эдди…

— Ну ты же слышала. Давай-ка иди… Тебя зовут на «бис»!

Она молча повернулась и направилась к сцене, пробираясь между столами; ее юбки шипели и пенились.

— Эдди, ты с ума сошел? — спросил мой сосед.

— Весьма возможно, — ответил я, не собираясь ему ничего объяснять.

— Ну ладно, Эдди. Я полагаю, тебе виднее. Но все равно это странно: самая красивая женщина в мире бросается к твоим ногам — а тебе наплевать. Это просто неблагоразумно.

— А я вообще не слишком благоразумен, — ответил я. Разумеется, это ложь, потому что я — самый благоразумный человек в мире, и не только в этом мире.

— Ты выдаешь одни избитые истины, — заметил мой собеседник. — Но ведь это не ответ.

— Избитые истины… — я поперхнулся. — Ничего, ничего, все в порядке. А что ты имеешь против избитых истин? От частого повторения они стали банальными, но оттого не стали менее правдивыми, не так ли? — Я посмотрел на Малеску, сделавшую стойку у микрофона: она опять собиралась петь.

— Знал я одного человека, который пытался посрамить эти избитые истины, — продолжал я в раздумье, осознавая, что, возможно, говорю лишнее. — Он вляпался по самые уши. Круто ему пришлось, тому парню.

— А что с ним произошло?

— О-о! Он попал в сказочную страну, спас прекрасную богиню, сверг жестокого Верховного жреца, и… А-а, выброси из головы! Наверно, прочитал в какой-то книге.

— И что же это была за сказочная страна? — довольно безучастно спросил мой сосед.

— Малеско.

Он поднял брови и взглянул сперва на меня, а потом через зал на Самую Красивую Девушку в Мире.

— Малеско? Где это?

— Прямо у тебя за спиной, — ответил я.

Затем я снова наполнил стакан и уткнулся в него носом. Мне больше нечего было сказать, по крайней мере этому типу. Но переливы ее голоса вдруг пробудили глубины моей памяти, вызвав трепетное эхо, и на мгновение грань между нашим миром и тем, далеким, почти перестала существовать.

«Малеско», — думал я, закрыв глаза, и под звуки музыки попытался в темноте представить купола и башни того радужно-красного города. Но не смог. Он ушел, вернулся в сказку, и ворота захлопнулись навсегда.

И все же, когда я думаю обо всем этом теперь, у меня нет ощущения чуда, нет скептической мысли, что я гулял по тем улицам лишь во сне. Это все было на самом деле. И у меня есть очень убедительное тому доказательство.

А случилось все это уже довольно давно…

ГЛАВА 1

Вы помните историю про слепцов и слона? Никто из них так и не понял, что же из себя представляет слон. Примерно то же произошло и со мной. Передо мной раскрылся иной мир, а я счел, что у меня что-то случилось с глазами от перенапряжения.

Как-то вечером, с бутылкой виски под рукой, сидел я в своей квартире, как вдруг началось это странное мерцание воздуха.

Я сказал себе, что надо встать и выключить свет, так как Лорна повадилась вваливаться ко мне без предупреждения, если я долго не показывался в пивной, где она работала. Мне не хотелось видеть ее. Лорна Максвелл прицепилась ко мне как пиявка, со всей непреклонной назойливостью, какая была свойственна ее куриным мозгам. Отвязаться от нее не было никакой возможности, разве что пристукнуть.

Лорна все решила очень просто: вот он я, многообещающий молодой актер Эдди Бартон, имеющий за плечами три бродвейских спектакля, прошедших на «ура», и хорошую роль в новой постановке, от которой критики заранее в восторге. Чего уж лучше!

И вот она, третьеразрядная молодая певичка из пивной, не имеющая за плечами ровным счетом ничего. Не спрашивайте меня, как мы познакомились или как она меня подцепила. Я вообще легко попадаюсь на крючок. Дети, звери и люди типа Лорны чувствуют таких, как я, за милю.

Она вбила в свою взбалмошную головку, что стоит мне лишь замолвить словечко, как она займет место рядом со мной, и ее ждет успех и обожание газетных репортеров, и что лишь эгоизм мешает мне сказать это волшебное слово кому-то из власть предержащих, чтобы превратить ее в очередную Золушку. Доводы рассудка на нее не действовали. Поэтому самое простое, что я мог сделать, когда был дома один, это выключить свет и не подходить к дверям.

В воздухе опять появилось странное мерцание. Я прищурился и тряхнул головой: это начинало меня тревожить. Дело не в виски. Это всегда начиналось только в моей квартире и лишь после того, как я посмотрю именно на эту стену.

На стене висела картина Анри Руссо «Спящий цыган» — одна из тех вещей, что дядюшка Джим оставил мне в наследство вместе с квартирой. Я изо всех сил постарался сосредоточиться на зеленовато-синем небе, развевающейся гриве льва, на полосатой одежде смуглого человека, лежащего на песке.

Но увидел я лишь размытое пятно. Затем я подумал, что, должно быть, все-таки очень пьян, потому что оттуда, из-за пятна, до меня стали доходить какие-то звуки, похожие на рев. Конечно, это мог быть и лев, но он уже совсем исчез, и мне показалось, что передо мной колышется сияющий радужно-красный купол.

Я закрыл глаза, плотно стиснув веки. Похоже, я схожу с ума.

Дядюшка Джим оставил мне квартиру по завещанию. За нее нужно выложить сразу баснословную сумму, затем платить всю жизнь — и можете называть эту квартиру своей. Я сам не ввязался бы в такое предприятие, но дядюшка Джим — другое дело. Впрочем, приятно иметь берлогу, откуда домовладельцы не могут тебя выставить, даже если кто-то предлагает им большие деньги.

Тут, вероятно, стоит сказать несколько слов о моем дядюшке, Джиме Бартоне. Это был еще тот персонаж! Имел он рыжие волосы, веснушки и обыкновение теряться где-то за границей месяцами напролет, а иногда — годами.

Когда я был мальчишкой, он обычно навещал нас между поездками, и я любил его больше всех, кого знал в те годы: у нас была общая тайна.

Началось все со сказок, которые дядя рассказывал мне перед сном. Из них я узнал о чудесной стране Малеско, в которой были и прекрасная принцесса, и злой Верховный жрец, и благородный молодой герой, чьи приключения иногда не давали мне уснуть целых пятнадцать минут после того, как тушили свет.

В те дни еще не выдумали суперменов, поэтому в мечтах я не рисовал себя разгуливающим по Малеско в красном облегающем комбинезоне, но чаще носил львиную шкуру, как Тарзан, а бывало, даже доспехи неустрашимого марсианского воина, похожего на Джона Картера.

Больше того — я выучил язык жителей Малеско, который, конечно, придумал дядюшка Джим. Его голова не знала покоя, и рассказы о Малеско хлынули на меня в те месяцы, что он провел у нас, выздоравливая от какой-то болезни. Дядюшка составил даже словарь этого языка. Мы вместе сделали что-то вроде букваря и часто болтали на языке Малеско (кстати, довольно бойко), но вскоре дядя поправился и снова исчез.

Я сидел в своей квартире, вглядываясь в неясные, дрожащие очертания радужно-красного купола на стене; за ним виднелось что-то похожее на крыши, подсвеченные закатом. Я понимал, что скорее всего они существуют только в моем воображении и на самом деле я вижу лишь красное пятно, какое появляется перед глазами, если сильно их потереть, а все остальное воображению подсказывают истории дядюшки Джима о Малеско.

Его рассказы давным-давно ушли в глубины моей памяти, но иногда еще всплывал в воображении город, озаренный малиновым закатом, и огромный купол в центре него, отражающий свет от… Была ли это вода? Может — море? Или…

В дверь позвонили.

— Эдди! — громко позвал голос Лорны. — Эдди, впусти меня на минуточку!

Я знал, что если не открою, то она будет колотить в дверь и орать, пока не поднимет соседей. Я встал и осторожно обошел красное расплывшееся пятно, этот чистейший плод моего воображения, повисший между мной и стеной с картиной Руссо. «Странно, — подумал я, — что не расплываются очертания двери, коридора или, скажем, смазливое личико вошедшей Лорны».

— Я ждала тебя, Эдди, — с упреком сказала она, поспешно проскальзывая внутрь, пока я не успел передумать. — Почему ты не пришел? Мне очень нужно тебя видеть. У меня появилась идея. Слушай, а что, если я научусь танцевать? Это поможет? Я разработала тут свой выход и хотела, чтобы ты…

— Выпей виски, — устало сказал я. — Давай об этом потом, Лорна. У меня болит голова и что-то с глазами: все расплывается.

— …посмотрел, я мигом тебе покажу, — продолжала она сразу за мной. Это был один из ее излюбленных приемов.

Не очень прислушиваясь к ее болтовне, я последовал за ней в гостиную, в надежде, что она скоро уберется. Цыган на картине Руссо уже вернулся на прежнее место. Это ободряло. Красное пятно, превращенное моим воображением в вид сказочного Малеско, тоже исчезло. Я опустился в кресло, глотнул виски и угрюмо уставился на Лорну.

Не помню, что она там говорила. Девять десятых я пропустил мимо ушей. Налив себе виски, Лорна забралась, словно девчонка, на подлокотник кресла и, изящно поводя бокалом, болтала о том, как я помогу ей стать великой танцовщицей, если, конечно, замолвлю словечко нужному человеку.

Все это я уже слышал. Я зевнул, разглядывая лед в своем стакане, допил остатки виски и поднял глаза на стену напротив.

На этот раз увиденное показалось мне явной галлюцинацией. На месте картины Руссо находилось нечто совсем другое — передо мной был экран с цветным, стереоскопическим изображением.

На сей раз я видел все отчетливо. Это уже не могло быть игрой воображения. Это был Малеско, такой, каким описывал его дядюшка Джим. Один угол экрана пересекала черная полоса, похожая на чугунную ленту. И под этой полосой, где-то далеко-далеко, виднелся город, озаренный закатом.

Купола, возвышающиеся колонны, сверкающий шар, колышущийся, словно вода в гигантской прозрачной сфере, — все трепетало, и даже поддерживающие сферу своды арок, казалось, вот-вот унесутся ввысь. И все это хитросплетение арок, сводов, куполов горело огнем отраженного света. «Радужно-красный город, старый, как мир».

— Эдди, ну посмотри же на меня!

Я не шевельнулся. Это напоминало гипноз: невозможно было отвести глаза от этого невероятного видения. И еще я понял, что Лорна ничего не видит, иначе ее выдал бы голос.

Вероятно, она и не может ничего видеть. Возможно, я повредился в рассудке. А может быть, она просто не смотрела в ту сторону.

Лорна лепетала что-то насчет того, что сейчас снимет туфли и покажет мне танец, а затем я услышал, как бы издалека, топот босых ног по полу. Я понял, что мне пора протереть глаза и постараться прогнать видение прочь.

— Эдди, посмотри на меня! — настаивала Лорна.

— Хорошо, хорошо, — сказал я не глядя. — Прекрасно!

Я потер глаза.

И тут раздался крик Лорны.

Я вскинул голову и похолодел: она исчезла. Осталась лишь картина закатного города, с колышущейся гигантской сферой и черной полосой на переднем плане. Все изображение трепетало.

Я слышал постепенно удалявшийся, затихающий крик Лорны, который становился слабее, и после того как совсем затих, он долго еще звенел у меня в ушах. Вскоре мерцание в воздухе начало угасать, радужно-красный город — терять очертания, и вот уже лев опять склонился над спящим цыганом, и на стене, как прежде твердой, застыла картина Руссо.

— Лорна! — позвал я.

Никакого ответа. Выронив стакан, я поднялся, сделал шаг вперед и споткнулся об ее туфли. Я подбежал к двери и распахнул ее. В коридоре было пусто. Никаких шагов.

Я вернулся и прошел на кухню, затем в спальню — Лорны не было и там.

Часом позже, в полиции, я пытался объяснять, что не убивал ее. А еще через час я уже был в тюрьме.

ГЛАВА 2

Лучше, пожалуй, иметь дело с проходимцем, чем с фанатиком. Помощник окружного прокурора был именно фанатиком, зацикленным на своих теорийках, и благодаря этому отрадному факту я, не успев глазом моргнуть, оказался в очень невыгодном положении. Моя история вовсе не о том, как косвенные улики приводят к неправильным выводам, поэтому я не буду останавливаться на этом подробно.

А дело заключалось вот в чем: Лорну в вестибюле ждал приятель, к тому же соседи слышали, как она звонила ко мне и как я ее впустил. Вопрос — где же она?

Я даже не пытался рассказать, как все произошло, сказал лишь, что она ушла. Находясь в нервном шоке, я совершенно забыл о ее туфлях, которые явились веским доводом, опровергающим мое заявление. Помощник окружного прокурора явно хотел выслужиться и так основательно убедил себя в моей виновности, что охотно допустил бы, выражаясь языком закона, ряд расширительных толкований, только бы это позволило отдать под суд убийцу, то есть меня.

Вы, возможно, помните, что писали об этом газеты. Я потерял роль в аншлаговой пьесе. Нашли мне и адвоката, который не верил ни одному моему слову, поскольку я не мог сказать ему правды. Шло время, и меня спасало лишь то, что тело Лорны не обнаружили. В конечном счете меня отпустили.

Что бы вы сделали на моем месте? Будь я героем фильма, я бы тотчас же отправился к Эйнштейну, который бы все вычислил, расшевелил какую-нибудь супермашину, а та вернула бы Лорну или отправила меня, например, к Кинг-Конгу или в другой таинственный мир.

В каком-нибудь другом фильме нашлись бы гангстеры, выламывающие дверь, пока я спускаюсь по пожарной лестнице, как Дик Паувел, или обнаружились бы какие-нибудь раздвижные панели, все простенько объясняющие в конце фильма. Но Лорна-то исчезла в картине на стене, и я уже начинал опасаться за свой рассудок.

Единственное, на что можно было рассчитывать, так это на повторение таинственного мерцания, на то, что я тоже смогу проникнуть сквозь картину и вытащить Лорну обратно. Спустя несколько месяцев я стал возлагать на это вполне серьезные надежды. К тому времени я думал, что все уже кончено, побывал у окулиста, у психиатра и выяснил, что это была не галлюцинация, не нарушение зрения, не сумасшествие.

Нет, это был просто Малеско.

Поняв это, я просмотрел книги и бумаги дядюшки Джима и обнаружил много стенографических записей, которые не мог прочесть ни тогда, ни теперь, нашел немало сведений по алхимии и прочим странностям и, что самое ценное, откопал старый букварь Малеско и словарь — единственные вещи, из которых я извлек для себя тогда какую-то пользу. Но не сразу.

Прошло довольно много времени, прежде чем в одну прекрасную ночь все изменилось. Я опять сидел дома, потягивая виски, и опять раздался звонок, на сей раз — телефонный. Звонил мой адвокат, говорил он быстро и отчетливо:

— Послушай, Бартон, в Саунде подобрали какое-то тело. Твой приятель Томпсон заполучил его для лабораторного исследования. Он полагает, что это — та самая Максвелл.

— Лорна не мертва, — бестолково начал я, — по крайней мере, не…

— Ладно. Отнесись к этому спокойно, ведь Томпсон именно этого и ждал. Меня, честно говоря, ситуация слегка озадачила…

— Но они, скорее всего, не смогут опознать…

— Да, слишком большой срок, и теперь главным образом пойдут догадки. Но на Томпсона работают эксперты, и присяжные склонны им доверять, так что могут… могут поддержать выводы экспертизы, Бартон.

Такой вот поворот событий! И что, спрашивается, мне было делать? Бежать? Меня наверняка поймали бы. Остаться? Признают виновным.

Я повесил трубку и, возвращаясь к креслу, остановился, глядя с безумной надеждой на картину Руссо: если я прорвусь сквозь стену, окажусь ли я действительно в Малеско? И там ли Лорна, или она каким-то образом все-таки превратилась в труп, который ковыряет Томпсон?

— Лорна?! — звал я, но лишь напрасно сотрясал воздух. Лорна?!

Несколько минут ожидания. Никакого ответа. Но мой голос не растаял в тишине, мой голос отдавался эхом, как будто я говорил в тоннеле. Малеско, конечно, не существует. Это сказочная страна, такая же, как Оз или Страна Чудес из детской книжки. Но внезапно у меня почему-то появилась твердая уверенность, что эхо вторило мне в Малеско.

— Лорна! — закричал я. — Лорна!

Крик призрачно и глухо отдавался в длинном невидимом тоннеле и замирал в его дальнем конце — в Малеско.

— Лорна!

Настойчивый звонок у входной двери прорезал эхо моего голоса. Полиция? Я обернулся, и в этот момент стены качнулись. Все закружилось, комната расползлась в стороны, или мне так показалось, но, падая, я уже ничего не соображал. Тонкие настойчивые призывы звонка уходили все дальше и дальше, а я проваливался куда-то.

Вдруг я увидел лицо мужчины, кружившее в темноте. Лицо под странным головным убором выражало удивление, даже ужас, рот был широко открыт. Человек направил на меня какое-то оружие, затем подался в сторону я исчез.

Я скользил вниз словно по звенящей нити звуков, цепляясь за нее, как за спасательный трос, падая, на мгновения задерживаясь и снова падая в страшную бездну. Нить звуков становилась все тоньше, она терялась и больше не удерживала меня.

Я проваливался все глубже и глубже.

Но скоро передо мной выросла горизонтальная черная полоса, а затем появились какие-то вертикальные брусья, в которые я вцепился обеими руками, медленно сползал вниз. Инстинкт уже послал красную предостерегающую вспышку всем мышцам тела: «Хватайся! Держись крепче!»

Наконец вернулось ощущение реальности. Меня уже не окружала звенящая пустота, но внизу зияла настоящая бездна, заканчивавшаяся, впрочем, ужасающе реальной мостовой, где-то в миллионе футов от меня. Я висел с наружной стороны балкона, держась обеими руками за перила и слегка раскачиваясь на высоте, о которой страшно было подумать.

В ту минуту меня мучил вопрос: единственный ли это способ проникнуть в Малеско? Ведь если Лорна прошла этим же путем, то я попусту трачу время: она лежит мертвая на этой ужасающе далекой и твердой мостовой в розовом свете заката.

Я видел только брусья, за которые держался, стену да тошнотворный откос этого проклятого строения, заканчивающегося мостовой далеко внизу. Города я не видел. Все самое нужное было здесь: реальные, жизненно важные, красивые вещи, такие, как, например, уступ в стене или карниз, о который я мог опереться ногой.

Если бы меня сразу тогда отправили обратно в Нью-Йорк, я бы именно это и мог рассказать о Малеско: первое — перила сделаны из какого-то твердого и гладкого металла. Они слишком тонкие и скользкие, чтобы можно было долго висеть, держась только за них. Второе: стены зданий — каменные (возможно — пластик или металл), похоже — изготовлены заводским способом, вероятно сборные, но нет стыков или трещин, а посему — это никуда не годный способ возводить стены.

Казалось, у меня не было никаких сил перебраться через балконные перила, и все-таки я сделал это. Мои обезьяноподобные предки послали мне сигнал по каналу инстинкта, и мои ступни вдруг обрели хватательные способности, даже несмотря на ботинки. Подстегнул меня и исконный страх перед высотой. Не хочется об этом думать даже теперь. Не знаю, как я умудрился все это проделать.

В конце концов я перебрался на балкон, с радостью ощутив под ногами пол; Мои обезьяньи способности вернулись туда, откуда пришли, — на миллионы лет в биологическое прошлое. Мой далекий предок Бандар-Лог Бартон ушел охотиться на допотопных блох, и теперь верх взял еще более древний его предшественник — шарик протоплазмы.

Я размяк, как студень. Протоплазма понесла меня, раскачивая, по балкону к открытой двери. Я оказался в комнате среднего размера в компании того самого малого, который пытался меня застрелить.

ГЛАВА 3

В комнате не было никого, кроме этого типа. Она была пуста, лишь во всех углах под потолком висели крупные чаши из поржавевшей стали иди чугуна. Стены были голубовато-зеленые, пол, темно-зеленый, слегка пружинил под ногами. В розовом свете заката я увидел на стене свою тень.

В комнате было две двери. У одной из них стоял этот тип в замысловатом головном уборе, съехавшем ему на глаза. Он прижался ухом к двери и к чему-то прислушивался, не обращая на меня никакого внимания.

Мне запомнилось худощавое лицо этого мужчины средних лет, необычайно настороженное; рубашка с кофейным пятном и длинные облегающие штаны красной фланели. Однако вскоре я понял, что малиновым оттенком они обязаны закатному солнцу.

Услышав мои шаги, этот тип повернулся и вдруг отчаянно заметался в нерешимости. Он пытался сделать несколько вещей одновременно: казалось, он хотел открыть дверь и бежать, и хотел позвать на помощь. Затем он решился все-таки вытащить свое оружие (последний довод полицейского) и убить меня.

В конце концов он подбежал ко мне, обхватил меня за пояс и вытолкал на балкон. Прежде чем я осознал, что происходит, мое тело опять повисло над бездной. Не думайте, что я не сопротивлялся. Но что может сделать амеба?

Он мог меня просто отпустить, и я бы упал, но он не делал этого. Казалось, я был для него чем-то вроде квадратной втулки или затычки, и он отчаянно пытался найти такое же квадратное отверстие, чтобы меня туда вогнать. Он пытался отправить меня в счастливую лузу.

Все это время он тревожно оглядывался вокруг, смотрел вниз, стараясь не выпустить меня из рук, бросал взгляды через плечо, вверх на небо и постоянно встряхивал головой, пытаясь поправить свой шлем, который съезжал ему на глаза.

Мне все это казалось ночным кошмаром. Впрочем, смешно было оставаться пассивным и ждать, пока мной заткнут ту самую квадратную дыру. «Может быть, ему и удастся ее найти, — подумал я. — Мне за тридцать с лишним лет не удалось. Попадались лишь круглые».

На этом философском витке я овладел собой, изловчился, схватил моего противника за горло и вернулся в безопасное положение. Мы оба не подходили для десятираундовой схватки. Я нанес удар. Он выхватил из-за пояса оружие, похожее на маленькую гантелю, и я ударил его опять.

Он сжал концы этой гантели в руках и резко дернул их в стороны. Бесшумная голубая вспышка сверкнула между его сжатыми кулаками. Из-под его сползшего полосатого шлема на меня уставился один глаз, и тот выражал отчаяние. Тут он что-то увидел за моей спиной. На нас упала тень. Мой соперник замялся.

Я выбил оружие у него из рук. Два шарика упали и со щелчком соединились. Голубой свет погас. Мой противник, должно быть, сошел с ума: он нагнулся, чтобы подобрать эту штуковину, и тут я нанес ему быстрый короткий удар — у меня достало сил, чтобы он оказался действенным. Этот тип продолжал сгибаться, пока не рухнул лицом вниз.

Я оглянулся и увидел в небе некий воздушный корабль. Он был далеко и в тот миг напоминал галеон. На фоне красного полукруга он казался ажурным, словно сотканным из паутины.

А внизу лежал город с его куполами, разбегающимися улицами и шпилями. Бесконечные арки поддерживали колышущийся огненный шар.

Это был Малеско.

Я знал Малеско. Дядюшка Джим рассказывал о нем слишком часто, чтобы, увидев, я не узнал города.

Я с трепетом смотрел вниз на английский парк, ясный тенистый полумрак которого был подсвечен закатом, когда глубокий вздох поверженного врага заставил меня обернуться.

Он не шевелился, но я быстро вернулся в комнату и прислушался. Мне показалось, что снаружи слышны шаги, однако они стихли, и установилась тишина, нарушаемая время от времени дальним приглушенным рокотом голосов. Я приоткрыл дверь, у которой прислушивался этот кровожадный тип, и сквозь узкую щель увидел хорошо освещенный вестибюль.

Я закрыл эту дверь, открыл другую, что находилась в противоположном конце комнаты, и обнаружил там помещение примерно такое же, с ржавыми чашами под потолком в углах. Всю противоположную стену занимала какая-то машина. Во всяком случае, там на панелях были сплошь циферблаты, рычаги и тому подобное. Передняя часть машины была высотой примерно с мой рост. Я посмотрел на нее. Она, казалось, тоже посмотрела на меня. И ничего не случилось.

Кроме этого, я обнаружил в углу что-то вроде платяного шкафа, прикрытого занавеской. Посреди комнаты находился столик с остатками обеда: корка хлеба, чашка с зеленым осадком, а также какой-то плод размером с редиску, с червоточиной на розовом боку.

На полу возле стола лежали мятые черные одежды. Подойдя ближе, я нашел рядом с коркой хлеба пластину; на ней были какие-то кружочки, большинство из которых соединялось прямыми линиями, и вся пластина была перечеркнута несколькими жирными штрихами. Мне почему-то вспомнилась игра в крестики-нолики.

Я ходил вокруг машины, рассматривая ее со всех сторон, но это мне ничего не дало, да и не могло дать, будь то хоть фордовский двигатель или пылесос. Я оставил затею и вернулся, чтобы посмотреть, не очнулся ли мой противник.

Он еще не пришел в себя. Я перевернул его и осмотрел. На нем была легкая туника, тяжелые коричневые сандалии, плотные, немного запачканные белые штаны до щиколоток и полосатый головной убор.

О, да, еще у него был браслет на левом запястье, соединенный с кольцом на среднем пальце гибкой лентой из того же металла — голубовато-зеленого. На поясе была закреплена небольшая сумочка, и стоило мне к ней потянуться, как она издала звук, похожий на тот, что издает гремучая змея, предупреждая противника, а затем прозвучали слова, которые я автоматически перевел и понял раньше, чем осознал, что это был за язык.

«Верховное управление Храма. От жреца ночи, Фалви!»

Две мысли завладели моим сознанием; одна из них крутилась вокруг полосатого головного убора моей жертвы, а другая заставляла мои губы беззвучно шевелиться, повторяя слова, которые я только что слышал. Один и один — будет два. Один и один — будет Малеско.

Я сразу вспомнил истории дядюшки Джима и ту роль, которую в них время от времени играли эти головные уборы. Те, кто носили их, являлись… Кем же? Жрецами. И это означало, что…

Нет. Я отверг это как невозможное. Я поднялся и сделал глубокий вдох. Наступил момент, которого я старательно избегал, момент, когда, перестав суетиться, начинаешь осмысливать создавшееся положение.

Я в другом мире. (Каком мире? О нет! Я еще не был готов в это поверить.)

Возможно еще одно объяснение: я сошел с ума и на самом-то деле лежу на койке в Беллеву, а доктора задумчиво смотрят на меня и говорят: «Явно безнадежный случай. Может, применить лечение электрошоком, или попробуем новый метод, который, правда, дает летальный исход у макак-резусов?»

У моих ног по-прежнему лежал без сознания один из жрецов, и за балконными перилами расстилался город, уже не радужно-красный, а сумеречный, вечерний. Зашло солнце. Здесь быстро наступает ночь. Я окинул взором этот до боли знакомый вид, которым так часто грезил в детстве.

У меня не было ощущения чуда, как не было и недоверия к происходящему. Любой из нас, очутившись в какой-нибудь знакомой, но вымышленной стране типа Оз, рано или поздно начинает испытывать подобное недоверие, обнаружив, что она вполне реальна. Но со мной ничего подобного не произошло. Сомнения в реальности существования Малеско были бессмысленными он лежал передо мной. Я сказал себе, что удивляться начну потом и что сейчас у меня нет на это времени.

Больше всего меня тогда занимал сам дядюшка Джим, истории которого, как оказалось, вовсе не были сказками. Он действительно знал Малеско. Ну хорошо, а бывал ли он здесь сам?

Может быть, он просто нашел способ открывать дверь между мирами и таким образом обрел возможность наблюдать за другим миром и даже слышать его, раз уж он выучил язык Малеско. Не было времени все это обдумать как следует, события разворачивались слишком стремительно.

Одно было ясно: описание Малеско в рассказах дядюшки Джима явно сделано очевидцем. Тут действительно есть этот огромный колышущийся купол. Правда, дядя ничего не говорил об огнях, загорающихся по всему городу с наступлением темноты. Были среди них и цветные, а некоторые складывались в рекламные вывески, и я смог их прочитать.

«НИЧЕГО ЭТОГО НЕТ, МНЕ ПРОСТО СНИТСЯ СОН, И МНЕ СНОВА ДЕСЯТЬ ЛЕТ, А ВСЕ ЭТО ВЫДУМАЛ ДЯДЮШКА ДЖИМ», — твердил я себе.

Футляр на поясе жреца загудел, и снова послышался слабый голос:

— Falvi! Responde!

«Responde» произносится так же, как пишется. Это значит «отвечай». Слово Falvi я не знал. Это могло быть имя собственное. Возможно — имя моего противника. Если так, то Фалви не ответит, и я прикидывал, что за этим может последовать. Надо было уходить отсюда в город — там безопасней. Где есть огни, там найдется и темнота.

ГЛАВА 4

Из-за спешки меня всегда подводила логика. Я понапрасну суечусь. Ведь если этот жрец, лишь только увидев меня, попытался убить или хотя бы запихнуть туда, откуда я пришел, и его при этом не слишком волновало, не свалюсь ли я на мостовую, то, вероятно, можно ожидать подобного отношения и со стороны других жрецов. Во всяком случае, было неблагоразумно предполагать, что я от этого застрахован.

Я направился в комнату, где находилась машина, подобрал с пола черный плащ, встряхнул его и, накинув на плечи, застегнул вокруг шеи. Спереди, по всей длине, я обнаружил маленькие магнитные застежки, которые, стоило мне одернуть плащ, сами аккуратно застегнулись.

Меня внезапно охватила паника. Что же все-таки я здесь делаю? Какова вероятность найти Лорну в этом мире сказок и детских снов? Мое место там, в Нью-Йорке. Я быстро повернулся и рысью направился к балкону. Полы плаща хлопали меня по ботинкам.

Я перегнулся через перила и стал водить руками в воздухе. Нью-Йорка я не нащупал. Впрочем, я понятия не имел, какова на ощупь брешь в пространстве. Скорее всего, она похожа на дырку в пончике. Наивно, конечно, было надеяться, что я смогу ухватиться за что-нибудь устойчивое в своей квартире и таким образом втащить себя домой. Это было слишком похоже на попытку поднять самого себя за шнурки.

И все же я отдавал себе отчет в том, что мне отчаянно не хочется покидать этот балкон и выходить в мир, которого я совсем не знаю. Слишком странным образом я рожден в Малеско на этом балконе и еще очень молод и неопытен, чтобы отправиться на поиски славы и удачи в этом не обжитом мною мире.

Меня пугал этот чуждый мир, которого я не создавал…

Мое мироощущение — земное. Каждый из нас создает свой маленький мир, и в этом ему помогают предки, особенно родители. Поэтому людям, вероятно, понадобится долгое время, чтобы привыкнуть к жизни на Венере или на Марсе. Как бы то ни было, какое-то странное ощущение удерживало меня на балконе.

Я с горечью подумал о книгах, в которых описываются сверхъестественные истории, подобные моей, — о книгах Берроуза и Хаггарда. Но я находился не на Барзуме, и я не Джон Картер. Он был из того же теста, что и все легендарные герои. Он был несокрушим.

Я не чувствовал себя героем, хотя как знать… Героизм в глазах одного общества может обернуться малодушием в глазах другого. Этика Малеско, возможно, значительно отличается от земной. Я ни в чем не был уверен…

Меня не оставляло беспокойство за свою жизнь.

Дома подобные мысли не слишком часто приходили в голову. Не высовывайтесь слишком далеко из окна, не выбегайте на дорогу перед быстро идущим транспортом, не трогайте оголенных проводов (вы ведь знаете, что такое электричество?) — и все будет в порядке. В Малеско существует сила притяжения, и она показалась мне обычной. Это я мог учитывать. Но как быть с неизвестными силами типа электричества?

Житель Малеско в нью-йоркском метро мог бы запросто усесться на рельс, находящийся под напряжением, поскольку тот выглядит весьма безобидно. В Малеско я мог бы усесться на атомный реактор, не подозревая об этом. Оружие жреца, похожее на гантелю, указывало на существование какой-то неэлектрической энергии, а машина в соседней комнате, вероятно, приводилась в действие силой, о которой я и не слыхивал. К счастью, я мог читать по-малескиански и решил внимательно следить за надписями типа «CAVE», что значит — «берегись!». Нет, это по-латыни, на языке Малеско это будет «CAVEO».

Ощупывая воздух, я не слишком усердствовал. Жрец мог очнуться в любой момент, и тогда мне пришлось бы срочно решать, что предпринять — бежать, прятаться или сдаваться на милость, чем бы это ни грозило.

Я вернулся в комнату и задумчиво посмотрел на этого типа. Он начал слегка подергиваться. Даже в забытьи его лицо казалось слишком возбужденным, и я сказал себе, что самое лучшее сейчас — убежать или спрятаться, хорошо бы спрятаться — но где?

За занавеской находилась ниша с одеждой. Никакого другого укрытия здесь не было. Выйти в холл, где я рисковал нарваться на других жрецов с гантелями, выбрасывающими голубое пламя, я не осмелился.

Наступил момент, когда герои расхожих повестей творят чудеса доблести и отваги и одерживают верх с легкостью, добытой долгой практикой. Но мне все было в новинку. Я не чувствовал себя героем, и находчивость моя была не безгранична.

Я услышал, как в комнате, где лежал жрец, слабый голос опять позвал: «Фалви!» В ответ распростертый на полу жрец застонал и двинул рукой. Я понял, что влип. В подобной ситуации Джон Картер легко бы заскочил на десятифутовую стену, которая предусмотрительно не доходит до потолка, где бы и затаился, пока враги безуспешно ищут его.

В таких повестях врагу, конечно, не приходит мысль посмотреть вверх. Но здесь все стены доходили до потолка, а даже если бы и нет, то совсем не уверен, что я смог бы забраться на одну из них, подобно перепуганной кошке. Нет, я не так находчив и изобретателен, как Картер. Лучшее, что мне пришло в голову, — это нырнуть в нишу с одеждой и забиться в самый угол. А если присесть на корточки, то черный плащ скроет мои ботинки.

Наверное, это был не лучший вариант, но мне, как говорится, повезло. Если я не был находчивым героем, то и мой враг оказался не слишком изобретательным злодеем. Он был обычным малым, который очнулся после нокаута совершенно сбитым с толку.

В щель между сваленной одеждой и краем занавески я увидел, как он сел, тяжело вздохнул и сжал голову руками. Кисет на его поясе раздраженно произнес: «Фалви! Ответь!»

Он несколько раз тряхнул головой, окинул комнату мутным взглядом, затем пробормотал что-то и с трудом поднялся на ноги. На лице его был испуг, даже не просто испуг, — казалось, он находился в отчаянии, и виной тому был я.

Я понял это по его взгляду, блуждающему по комнате в поисках меня, и был очень рад, что спрятался. Мое убежище казалось не слишком подходящим, но менять его было поздно. К счастью, этот тип тоже оказался новичком в подобных делах.

Он выскочил на балкон и, перегнувшись через перила, с надеждой посмотрел вниз. А так как я не спускался по стене и не лежал распростертым на мостовой, он вернулся в комнату и на этот раз заметил приоткрытую дверь в холл.

По счастливой случайности я ее не закрыл. Он, должно быть, решил, что я сбежал, ведь он мог пролежать без сознания довольно долго, и у меня хватило времени для побега.

Я услышал, как он потоптался у двери, но уже через мгновение он плотно ее закрыл и вернулся обратно. По цвету его лица я понял, что у него язва. Он, похоже, из тех, у кого она всегда бывает.

Слабый голос на его поясе снова позвал. На этот раз жрец вытащил из футляра нечто, напоминающее белую вафлю, и поступил с этой штукой очень странно — он туда зевнул, то есть издал звук, подобно человеку, медленно отходящему от глубокого сна.

Я был несколько озадачен. Но тут мое внимание привлек яркий свет, вспыхнувший примерно в квартале от нас. Я был настолько изумлен изображением, увиденным на стене дома, что сделался слеп и глух ко всему остальному.

Передо мной был портрет Лорны. Гигантское изображение из моего укрытия казалось небольшим. Картина напоминала освещенный цветной витраж, хотя была лишена некоторых деталей, обычно присущих витражам. Я узнал Лорну, но долго не мог поверить своим глазам.

Да, это было несомненно лицо Лорны, но ему придали такое очарование, как будто сначала над ним поработали Арден с Рубинштейном, а затем передали Ромни, этому религиозному идеалисту. Как Ромни на холсте наделил леди Гамильтон достоинствами, которыми эта женщина с куриными мозгами никогд